Глава 4. Материнские слёзы

Мать плакала по ночам. Дима слышал это сквозь тонкую стену — тихое, сдавленное всхлипывание, которое она пыталась заглушить подушкой. Утром она выходила с опухшим лицом и красными глазами, но улыбалась. Всегда улыбалась. Как будто ничего не случилось. Как будто это помогало.

Отец приходил и уходил. Иногда его не было по неделе. Иногда он возвращался тихий, приносил торт «Птичье молоко» и долго сидел на кухне, глядя в одну точку. Мать гладила его по руке и говорила: «Всё наладится, Коля. Всё будет хорошо». Дима стоял в дверях и смотрел. Он не верил. Он уже тогда, в восемь лет, понимал, что ничего не наладится. Просто потому, что некоторые вещи нельзя наладить. Их можно только перетерпеть.

Но мать не терпела. Она требовала.

— Ты должен учиться лучше, — говорила она за завтраком, пододвигая ему тарелку с манной кашей. — У тебя же голова светлая. Ты можешь. Ты должен.

— Ты должен быть сильнее, — говорила она, когда он приходил из школы с синяком под глазом. — Не давай себя в обиду. Ты же мужчина.

— Ты должен добиться большего, — говорила она вечером, когда он делал уроки за кухонным столом, а она мыла посуду. — Я на тебя надеюсь. Ты — моя единственная надежда. Больше у меня никого нет.

Дима кивал. Он старался. Он правда старался. Он сидел над учебниками до полуночи, он решал задачи, он писал сочинения. Но оценки всё равно были средними. Не потому, что он был глупым — потому что в голове у него было слишком много всего другого. Слишком много шума. Слишком много страха. Слишком много тишины, которая росла в нём, как опухоль, и которую он не умел ни понять, ни остановить.

А мать продолжала. Её слова были не криком — они были шёпотом, но этот шёпот был тяжелее любого крика. Он ложился на плечи, как мокрый снег, и таял, и пропитывал одежду, и забирался под кожу. «Ты должен. Ты должен. Ты должен».

Она не хотела зла. Дима знал это. Она просто боялась. Боялась, что он вырастет таким же, как отец. Боялась, что останется одна. Боялась, что вся её жизнь — эта квартира с облезлыми обоями, эта кухня с вечно капающим краном, эти ночи, полные тишины и напряжения, — была напрасной. Она хотела, чтобы он стал её спасением. Её доказательством. Её ответом миру, который с ней так жестоко обошёлся.

Но Дима не мог быть ответом. Он был просто мальчиком. Восьмилетним. Девятилетним. Десятилетним. Он рос, и с каждым годом груз становился тяжелее. Он уже не мог смеяться так, как раньше — громко, взахлёб, заражая всех вокруг. Смех застревал в горле, как рыбная кость. Он пытался, но получалось только короткое, неловкое фырканье. Одноклассники уже не собирались вокруг него. Они вообще старались держаться подальше.

Он стал тихим. Не потому, что хотел. Потому что не мог иначе.

Иногда по ночам, лёжа в постели и слушая, как мать плачет за стеной, он представлял, как затыкает уши. Не руками — чем-то другим. Чем-то внутри. И представлял, как все звуки исчезают. Крики отца. Всхлипывания матери. Смех одноклассников. Гул телевизора. Всё это — всасывается в него, как вода в слив, и там, внутри, становится тихо. Спокойно. Пусто.

Он не знал, что это не фантазия. Что это происходит на самом деле. Что он уже делает это — каждую секунду, каждый день, каждую ночь. Что та чёрная дыра внутри него растёт, и скоро начнёт поглощать не только звуки, но и всё остальное.

Пока что он просто лежал и слушал, как плачет мать. И думал: «Перестань. Пожалуйста, перестань».

Она не переставала.