Обретение имени

Обретение имени. Жизнь и творчество поэта Дениса Новикова

Из светских новостей — актер Юрий Борисов сыграет роль поэта Дениса Новикова в фильме «Dennis». Новость — сенсация! Борисов — суперзвезда, выдвигался на «Оскар», сыграл Пушкина. Пушкин, Новиков… Выстраивается нечаянный ряд.
Не столь очевидное, но ещё более удивительное — автором сценарий и режиссером фильма станет Эмили Мортимер. Британская актриса, в прошлом - возлюбленная Дениса Новикова, адресат его стихов! Наверное, впервые в истории муза снимет фильм о вдохновленном ею поэте…
Впрочем, все эти новости мало что говорят о самом Денисе Новикове. В них, собственно, его фамилия почти и не звучит. В отличие от Бориса Рыжего, с которым его часто сравнивают, Новикову не посчастливилось познать широкой народной любви, так что для большинства будущих зрителей фильма его главным героем будет просто некий поэт по имени «Dennis».
Зато литературные круги о Новикове не забывали. В 2018 году в издательстве «Воймега» вышла книга «Река-облака», по сути — полное собрание его сочинений. Жаль только, что осмысление его наследия до сих пор идёт со скрипом. Новиков писал вроде бы просто, но экспрессивно, с прихотливой поэтической логикой, пропуская очевидные ему, но не всегда понятные окружающим логические звенья.
Одна из немногих удачных аналитических попыток — статья Владимира Козлова ««Караул в головах» «районного скальда»: эволюция поэзии Дениса Новикова» («Pros;dia», № 7, 2017), но и в ней критик иногда отступает перед непростой образностью: «Стихотворение Новикова предполагает не кумулятивное развитие образа, оно — полотно, сотканное из исторического, всегда избыточного мусора. Мы невольно начинаем требовать логики развития от детали и в результате перестаем понимать её как деталь — мы пытаемся вырастить из нее полновесный образ, тогда как сам Новиков не пытается».
Но так ли это? Так ли уж избыточны ли эти детали?

1. «Разгуляется плотник, развяжет рыбак…»

В 1990-м году студент Литературного института Денис Новиков написал несколько загадочное стихотворение.

Разгуляется плотник, развяжет рыбак,
стол осядет под кружками враз.
И хмелеющий плотник промолвит: «Слабак,
на минутку приблизься до нас».

Что за плотник? Что за рыбак? Зачем они зовут к себе лирического героя?

На залитом глазу, на глазу голубом
замигает рыбак, веселясь:
«Напиши нам стихами в артельный альбом,
вензелями какими укрась.

Альбом для стихов — что-то то из атрибутов уездной барышни начала двадцатого века. Откуда он у рыбака с плотником? Зачем им вензеля?

Мы охочи до чтенья высокого, как
кое-кто тут до славы охоч.
Мы библейская рифма, мы «плотник-рыбак»,
потеснившие бездну и ночь.

Упоминание Библии кое-что проясняет для запутавшегося читателя. Плотник здесь напоминает о Святом Иосифе, земном отце Христа, плотнике по профессии, а рыбак — о первых апостолах: Петре, Андрее, Иакове и Иоанне. Слово «развяжет» — может быть понято в двух смыслах. Первый: развязать — уйти в длительный запой (что вполне соответствует контексту). А второй — библейский. «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Мф., 18:18).
Но если это так — что разрешают герою рыбак с плотником? «Высокое чтение»! Рыбак «веселится», слегка издевается над охочим до славы поэтом, сводя его стихи к альбомной лирике. Но слова о «высоком чтении» — всерьез! Именно таких стихов плотник и рыбак ждут - от поэта!
Эти плотник и рыбака — не простые читатели. Они - теснят «бездну и ночь»! Опять библейские аллюзии. Ночь — это «тьма внешняя» (Мф., 8:12), куда будут изгнаны души, не вошедшие в царствие небесное. А бездна — это та бездна, из которой выйдет антихрист (Откр., 11:7). Вот их-то и теснят плотник с рыбаком.

Мы несли караул у тебя в головах
за бесшумным своим домино,
и окно в январе затворяли впотьмах,
чтобы в комнату не намело.

Засидевшихся мы провожали гостей,
по углам разгоняли тоску,
мы продрогли в прихожей твоей до костей,
и гуляем теперь в отпуску…

Их труд окончен. Они — «в отпуску». А лирический герой — остался один на один с бездной и ночью. И не только он… На дворе 1990 год. Всего ничего до перемены политического строя — и судьбы поэта Дениса Новикова.

2. Начало пути

Начало биографии стандартно: родился в 1967 году, обычное советское детство. Первые стихи, как у всех — в шестнадцать лет. Не великие — но талантливые. Литературная студия, работа в различных СМИ…
Эти его стихи, написанные в начале восьмидесятых, редко вспоминают, за исключением двух-трех стихотворений. Но они довольно любопытны, в них уже узнается новиковский стиль, его экспрессия, сжатый, рубленый ритм. Кроме того, уже тогда он обозначил главную свою поэтическую тему. Тема была проста — он сам как поэт.

Охрана окружающей среды,
Проблема необдуманного брака… —
Вот сколько в жизни тем. Так что же ты
Всё про себя строчишь, борзой писака?!

Теме этой он был верен до конца! Но себя как героя лучше всего раскрывать на фоне окружающего мира. А мир Советского Союза в тот период — это был мир всеобъемлющего государства. Государство в восприятии Новикова тогда — это сильно милитаризированная держава. Даже звезды на небе воспринимаются им как звезды «солдатских начищенных пряжек», словно «российский птах» — летает вертолет МИ-22.
Держава эта, надо сказать, показана как сильно уставшая. Безвольно, «как артиллерии майор» — машет рукой некий пришелец, не гладко проходит переход под знамена у «зеленого патруля». Отношение к этому государству у поэта окрашено даже какой-то жалостью. Явно чувствуется приближение конца.

две весны втихомолку, остаток зимы
перетерпим, раздастся надрывное «ты ли?!»
по стране, и тогда загуляют взаймы
рядовые запаса в классическом стиле

(«В ожидании друга из вооружённых…»)

Это о друге, которого он ждал из армии. Но и — обо всей стране. Которой тоже оставалось терпеть недолго. Сам поэт себя государству себя при этом не противопоставляет, но внутреннее отчуждение чувствуется.
Зато к 1987 году — Новикову двадцать! — ситуация резко меняется. Он уже не чувствует себя посторонним!

О фиги жалкие в карманах
заместо пламени в груди,
в заветах, ведах и коранах
вам оправданья не найти!

(«О вы, идущие по трое…»)

В его груди - пламень. Стихи идут потоком — среди них первые признанные шедевры. В стихах новый мотив — осознание пути поэта как служения. Появляются стихи о стране, полные предчувствием грядущей катастрофы. Вот и «Стихотворения к Эмили Мортимер» 1991 года, обращенные к той его английской музе — полны скорее апокалиптических, а не любовных мотивов. Но поэт — как ему кажется, вместе с возлюбленной — готов принять судьбу страны!

Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.

(«Говори, не тушуйся, о главном…»)

Матрёшка с пятном, если кто не понял — это Горбачёв. Матрёшки в виде политиков — популярный в те годы сувенир, своего рода символ эпохи. Политика и поэзия в стихах Новикова будут часто идти рядом — но никогда вместе!
Его признали как-то сразу. Уже с 1987 года он — студент первого курса Литературного института — выступает вместе с живыми классиками — Приговым, Гандлевским, Рубинштейном, Айзенбергом, Кибировым, Липским, Ковалем в составе поэтической группы «Альманах». В 1989 году выходит первая книга «Условные знаки».
А советский мир тем временем окончательно рушится. Резко меняет свою судьбу и Денис Новиков — в 1991 году он бросает Литературный институт и уезжает за возлюбленной в Лондон.

3. «Ты белые руки сложила крестом…»

Своё самое знаменитое стихотворение — «Россия» — Денис Новиков написал уже после распада Союза, в 1992 году. В этот период Новиков уже не только поэт: он эссеист и публицист, причем достаточно критически настроенный по отношению к популярным в ту пору либеральным идеям.
«Жириновский ничего не придумывает, он только со скоростью пулемета на триста шестьдесят градусов выплевывает, исторгает русские идеи, прожекты, думы, думки, грёзы, химерические планы. Ему снятся сны всех телеграфистов на завьюженных станциях, всех не окончивших курсы студентов, всех преждевременно ушедших по здоровью в отставку майоров, всех самозабвенных поэтов, всех русских наполеонов. Жириновский — сновидец, жрец» (Три неизвестных эссе Дениса Новикова. Ко дню рождения поэта (Textura)).
Интересное высказывание. Кажется, Новикову близки эти сны.
Вообще, странное впечатление производит сегодня эта публицистика. Задиристая, ставящая вопросы, на которые мы ищем ответы до сих пор, совершенно неполиткорректная — сегодня даже цитировать страшно! Хотя составить цельную картину его политических взглядов на основе разноплановых статей совершенно невозможно.
Проникало ли политическое в поэтическое? Вопрос интересный. Политика и поэзия вообще ближе, чем принято думать. И поэт, и политик пытаются работать с коллективным бессознательным, что в обоих случаях предполагает язык скорее образов, чем аргументов. У плохого поэта и разницы-то не будет: у такого вместо стихов — просто рифмованная идеология. Но каким может быть обращение к политическим вопросам у поэта хорошего?
Итак, в 1992 году Новиков пишет стихотворение «Россия».

Ты белые руки сложила крестом,
лицо до бровей под зелёным хрустом,
ни плата тебе, ни косынки —
бейсбольная кепка в посылке.

Стихотворению предшествует эпиграф из Блока «И плат узорный до бровей…». Денис Новиков говорит с нами не столько посредством образов, сколько посредством символов. Это один из них: плат, то есть платок, в дореволюционной России символ замужней — именно замужней! — женщины из народа.
Косынка тоже символ. Это уже атрибут женщины советского времени — рабочей, комсомолки. Но ни дореволюционного платка, ни советской косынки — нет. Есть только срам — как и сказано в стихотворении. Чтобы скрыть его, на выбор даны лишь два предмета — бейсбольная кепка и — паранджа. Символы набирающих силу двух идеологий — запада и востока. «Направо Маммона, налево Аллах».
Название вкупе с эпиграфом явно отсылает к стихотворению Блока «Россия». А ещё — к великому стихотворению «На железной дороге» того же Блока. Любопытно, что у самого Блока в стихах — явные отсылки к Некрасову, его «Тройке» («Что ты жадно глядишь на дорогу…»), строфам из поэмы «Мороз — красный нос», а ещё — к Тютчеву («Эти бедные селенья…», «Зима не даром злится…»). Получается цепочка: Некрасов - Блок - Новиков. Во всех этих знаменитых текстах Россия, или женщина, которая её олицетворяет — всегда жертва. «Какому хочешь чародею / Отдай разбойную красу…». У Новикова ситуация в корне меняется. Мы видим Россию — победителя!

Мы ехали шагом, мы мчались в боях,
мы ровно полмира держали в зубах,
мы, выше чернил и бумаги,
писали своё на рейхстаге.

Первая строчка — прямая цитата из «Гренады» Михаила Светлова. Поэтический отзвук Испанской войны. «Я хату покинул, / Пошёл воевать, / Чтоб землю в Гренаде / Крестьянам отдать». Тут же рядом — Рейхстаг, отзвук Великой Отечественной войны. Великая история!
Но в тот же миг всё переворачивается:

Свое — это грех, нищета, кабала.
Но чем ты была и зачем ты была,
яснее, часть мира шестая,
вот эти скрижали листая.

Одна шестая часть суши — так говорили про СССР. Но — «уже не шестая, а просто одна». Но — несущий «урон» «державный эпатаж». Путь Советского Союза, с точки зрения поэта Новикова, явно был тупиковым! Ностальгия по державному прошлому прямо сравнивается с алкогольным опьянением!
В общем, перед нами — до поры! — яркая публицистика в стихах. Две альтернативы — западный либерализм (маммона)и восточный консерватизм, державное опьянение в прошлом. Ни одна из альтернатив поэту не нравится! И в этой ситуации - ситауции витязя на распутье он предлагает выбор, который и делает публицистику в стихах — поэзией!

Поедешь налево — умрешь от огня.
Поедешь направо — утопишь коня.
Туман расстилается прямо.
Поехали по небу, мама.

4. Возвращение

Между тем девяностые продолжались. Для Новикова они вместили многое. Он ездил то в Англию, то в Россию, пока не вернулся окончательно. Искал любовь. С Эмилией Мортимер расстался ещё в начале 90-х, а в 1995 году женится на Юлиане Пиляевой, которая станет его спутницей до конца дней.
Выходили книги — «Окно в январе» (1995), с предисловием Иосифа Бродского3, «Караоке» (1997), «Самопал» (1999). Среди литературного сообщества он признанный поэт.
Но Новиков мечтал не о внутрицеховой славе! Его притязания были шире! Вот только время на дворе этим притязаниям не соответствовало. Интерес к поэзии упал на минимально низкий уровень! «Девяностые» для Дениса Новикова — вообще некоторая промежуточная эпоха. Провал. Для этого провала характерна именно бессловесность и безымянность.

Вот боль моя. Вот станция простая.
Все у неё написано на лбу.
Что скажет имя, мимо пролетая?
Что имя не влияет на судьбу.

Опять блоковский мотив. Стихотворение называется «На железной дороге», также как и одно из стихотворений Блока. В стихотворении Денис Новиков не называет станцию, но это и не важно, очевидно, что имя у неё советское.

Другое имя при царе носила,
сменила паспорт при большевиках,
их тут когда-то много колесило.
Теперь они никто и звать никак.

То есть название, выданное большевиками, на судьбу не влияет. И смысла в нём больше нет.

А станция стоит. И тёмной ночью
под фонарем горит её чело.
И видит путешественник воочью,
что даже имя — это ничего.

Ничего — это пустота, отсутствие смысла. Впрочем, большевики оказались способны хотя бы дать имя, в отличие от наступившей эпохи безвременья. И подобный размышлений в стихах Новикова много.

Улыбается чуть снисходительно мне Аполлон,
это он, это жизнь и поэзия, рваный рукав,
мой кумир, как сказали бы раньше, и мой эталон,
как сказали бы позже, а ныне не скажут никак.

(«Начинается проза, но жизнь побеждает ее…»)

Слово «кумир» — лексический маркер царской России, слово «эталон» — маркер советского времени. А вот время промежутка, время девяностых своей лексики либо не породило, либо Новиков не так и не захотел её принять. А без имен, названий, языка — будущего нет. Есть, как и в стихотворении «Россия», сон, напоминающий смерть.

А мне велели передать, что воин будет спать,
и просыпаться, и впадать в беспамятство опять.

(«Так воин хочет отдохнуть, а ворон хочет есть…»)

Но какие имена в глазах поэта — подлинные? Удивительно, но это имена христианские. Причем речь не идет только о людях. Даже город — как общественное пространство, как символ цивилизации — важен, когда становится пространством использования христианских имен.

слышу у павла звонят и петра
даже сквозь снобский прищур
вижу на тополь склонилась ветла
даже уже чересчур

(Эдем)

Павел и Петр — имена апостольские. Святой Петр — из тех самых рыбаков. Но в данном случае имеется в виду церковь, освященная в их честь. Впрочем, имена носят не только церкви:

Не играй ты, военный оркестр,
медью воздуха не накаляй.
Пусть Георгий таскает свой крест,
да поможет ему Николай.

(«Не играй ты, военный оркестр…»)

Покровителем всех Георгиев считается Святой Георгий Победоносец, а покровителем Николаев — Святой Николай, самый знаменитый в России святой. Имя Святого Георгия ассоциируется ещё и с одноименным орденом, главной воинской наградой дореволюционной России, имеющей форму креста. «Таскает крест» — можно понять и в значении «носит орден». Этот смысл тоже заложен в стихотворение.

То он крест из бесчинства пропьёт,
то он дедовский орден проест…
Это я не про русский народ.
Все в порядке, военный оркестр.

(«Не играй ты, военный оркестр…»)

Но специфика момента такова, что носители этой культуры — культуры христианской — в глазах Новикова от своего наследия отказываются. Впадают в «бесчинство». И хоть лирический герой и успокаивает «военный оркестр», мол, «всё в порядке» — понятно, что ничего не в порядке. Продолжается тот же «срам», о котором шла речь в «России».
Закономерно возникает вопрос — что делать?

5. «Чёрное небо стоит над Москвой…»

В 1997 году поэт вновь обращается к образу неба.

Чёрное небо стоит над Москвой,
тянется дым из трубы.
Мне ли, как фабрике полуживой,
плату просить за труды?

«Полуживая фабрика» — примета девяностых, выражение скорее из публицистики, чем из поэзии. И сам образ — недобрый. У Олега Чухонцева в стихотворении  «— Кыё! Кыё!» символом кризиса цивилизации служила канализационная труба, из которой в реку сливались нечистоты, у Новикова — труба фабричная, из которой идет «чёрный дым».
Иосиф Бродский в предисловии к сборнику Дениса Новикова писал про него: «За скобками звучит речь человека не слишком веселого, но свободного. Свободного прежде всего от надежды на успех и от ощущения значительности своей роли поэта».
Конечно, это не совсем так! Точнее, совсем не так! Скорее, это мироощущение самого Бродского. Про отсутствие надежды на успех ещё можно бы согласиться, но вот насчет свободы от ощущения значительности роли поэта — точно нет. Это ощущение у Новикова было максимальным! Денис Новиков никогда не ощущал себя просто «частным голосом». Он ощущал себя инструментом Господа! Поэтом-жрецом!

Сам себе жертвенник, сам себе жрец,
перлами речи родной
завороженный ныряльщик и жнец
плевел, посеянных мной…

Упоминание плевел отсылает нас к новозаветной притче Христа о добром сеятеле и плевелах. В Евангелии плевелы, то есть сорную траву, сеет дьявол, аллегорически это люди, попавшие под его влияние. Согласно Евангелию, такие плевелы соберут и сожгут ангелы перед концом света.

я воскурю, воскурю фимиам,
я принесу-вознесу
жертву-хвалу, как валам, временам —
в море, как соснам — в лесу.

Курение фимиама — тоже работа жреца или священника. Валы - по звуку напоминуюи имя Ваала (Баала), известного по Библии языческого божества. Ещё упоминание валов и сосен отсылает нас к «Нашедшему подкову» Осипа Мандельштама, великому стихотворению о потерянности героя в новой эпохе. Двух поэтов сближает попытка вопреки себе принять новые времена, только если у Мандельштама это был расцвет тоталитаризма, то у Новикова — напротив, хаос девяностых.

Залпы утиных и прочих охот
не повредят соловью.
Сам себе поп, сумасшедший приход
времени благословлю…

В стихотворении — явная отсылка к пьесе «Утиная охота» Вампилова, где речь также шла о мертвящем, гибельном для души времени. Антагонистом тяжелых времен выступает соловей — «альтер эго» поэта.
Ещё интересно слово «приход». В данном случае оно подходит и в значении «наступление новых времен», и в значении жаргонном — как состояние опьянения, и в значении церковном — как община людей при храме. Последнее вполне вероятно, учитывая, что тут же упомянут и «сумасшедший поп». Вполне возможно, что Новиков подразумевал все три вариации, и вот перед нами безумный жрец, заклинающий новые безумные времена.
Лирический герой даже фантазирует о том, как могли бы небеса откликнуться на его жертву, послав на землю — его же:

Дымом обратным из неба Москвы,
снегом на Крымском мосту,
влажным клубком табака и травы
стану, когда подрасту.

Под Крымским мостом имеется в виду, конечно, одноименный мост через Москву-реку. Дым «обратный», то есть с неба на землю. Клубок табака и травы — для «курения фимиама» жрецом-поэтом — отсырел от снега.

За ухом зверя из моря треплю,
зверь мой, кровиночка, век,
мнимою близостью хвастать люблю,
маленький я человек.

Снова — явная цитата из Мандельштама, на сей раз из стихотворения «Век мой, зверь мой…». С близкими мотивами принесения жертвы и восстановления связи времен. Зверь из бездны — это зверь из Апокалипсиса. Лирический герой треплет его за ухом, апокалипсис откладывается — кажется, поэт приручил самое страшное. Но это только кажется. «Близость» — мнимая.

Дымом до ветхозаветных ноздрей,
новозаветных ушей
словом дойти, заостриться острей
смерти — при жизни умей.

Из последней строфы становится понятен и адресат жертвоприношения. Это Бог. Господь Ветхого и Нового завета. Это Его реакцию ждет герой!
Поэт приносит жертву как «дымом травы», так и словом. Стихами! Но чтобы его жертва была принята, герою надо «заостриться». Это намек на слова из Библии, которые звучат каждую Пасху: «Смерть, где твое жало?» (1 Кор. 15:55). Жало — вещь тонкая, но поэт должен стать ещё тоньше. По сути, как и любой жрец, он должен стать — пусть временно — мертвецом и выйти за грань мироздания.
Вот такую Денис Новиков ставит перед собой цель! Впрочем, была ли принята жертва, был ли дан ответ поэту — мы не знаем! В стихотворении об этом — ни слова.

6. Вместо финала

Когда начинаешь подряд читать стихи Дениса Новикова, становится заметно, что их лирический герой существует на очень высоком эмоциональном градусе. Это могут быть разные эмоции — любовь, гнев, ненависть. Поводом может служить любая мелочь, причем величина этой мелочи и величина реакции на неё могут быть контрастными до анекдотичности. Так, в стихотворении «Я б воспел укладчицы волосок…» поводом для гнева становится найденный волос в коробке конфет.
Понятно, что волосок — лишь повод. Истинные причины глубже. Это — постоянная внутренняя боль, которую испытывает герой.

И знай, что я не душегуб,
но жатва и страда,
страданья перегонный куб
туда-сюда.

(«Так знай, я призрак во плоти…»)

Естественно, если гнев вызывал подобный пустяк, то наступившее безвременье вызывало просто-таки ненависть. Которую Новиков не скрывал ни в стихах, ни в прозе. Метода как найти выход из тупика он не предлагает. Более того, у него стали звучать ноты разочарования в самой постановке вопроса.

Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что — Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.

(«Все сложнее, а эхо все проще…»)

Он так и не примкнул ни к одной партии, не стал сторонником ни одной из соперничавших идеологий. Снова и снова он говорил о Боге как о единственном реальном выборе.
Постепенно Денис Новиков отошел и от литературного мира. Последние стихи — в том числе процитированные выше, про Россию, про Аполлона и ворона — написаны примерно в 1999-2000 годах. Дальше был отъезд в Израиль и смерть 31 декабря 2004 года в роковом возрасте 37 лет в израильском городе Беэр-Шева.
Среди последних было и это стихотворение:

Уходит дитя за слепцами
Небесного Града искать,
таскаться в пыли месяцами,
годами и палки таскать.
Не видят они понарошку,
но только сельцо на пути —
слепцы окликают Алёшку,
чтоб подал им палку войти.
А время до Ерусалима
в лаптях-скороходах бежит
воистину неумолимо,
как разом прозревший мужик.

Под прозревшим мужиком Новиков, думаю, имел в виду себя. Кого имел в виду под слепцами — пожалуй, не скажу, да сейчас это и не важно. Важно лишь, что до своего Небесного Града поэт по имени Денис Новиков всё-таки дошёл.

---
Опубликовано в журнале «Формаслов», 15.07.2025