Благословение

Дыхание пустыни
Раскаленный песок острыми иголками впивался в гладкость отполированных хождением по нему босых пяток. Тень от куфии немного защищала от пламенеющего золотом воздуха, а легкая и просторная, словно утренний сон, дишдаша обеспечивала телу, струящемуся тонкими солеными нитям пота, комфортный температурный режим для горящей жаром пустыни – широкие рукава и ворот позволяли раскалившемуся воздуху по черными мазками ткани свободно изливаться вовне, освобождая место более прохладному воздуху снаружи снизу. Кондиционер, придуманный бедуинами в незапамятные времена.
Воздух дрожал и мерцал осколками прозрачного стекла, нанизанного на невидимые нитки, пуская белые, как солнце, блики по склонам барханов. Слабый, как последний вздох умирающего от жажды, и тяжелый, словно масса песка со всей Сахары, ветерок пускал по солнечному мареву зыбкую рябь. Иссушенное пустыней тело отказывалось сокращать сухие жгуты мышц, ощущавшиеся, как старые просоленные канаты, чтобы делать новые шаги вперед, или назад, или вправо, или влево по песку – все направления выглядели постыло одинаковыми в полуденное время. Но что-то двигало путника в нужном направлении. Это была уверенность на уровне знания, что вот-вот состоится встреча, которая изменит все, и даст цель ранее внешне бесцельной жизни.
Анум точно знал, что этой встрече суждено состояться. Ему с раннего детства снились красивые и странные сны про золото песка, изумруд оазиса и слоновую кость храма, про смуглых и красивых людей с головами животных – быков, соколов, крокодилов и львов, - и про скарабеев, мерцающих блеском драгоценных камней. Эти люди-звери сидели на позолоченных тронах, опустив ступни в прохладу бассейнов, и терпеливо ждали, когда возраст путника, его физическое состояние и состояние души сойдутся в своем развитии в единой точке, столь им угодной. И Анум много путешествовал по Египту, видал все храмы, музеи, частные коллекции древностей, архивы и древние папирусные рукописи – но нигде не мог почувствовать ответа на зов своих Ка и Ба, которые лишь начинали стенать горестней прежнего от каждого несовпадения увиденного с ожидаемым. Когда все материальное наследие предков было изучено, Анум хотел было впасть в отчаяние и начать топить горечь на дне бутылки с алкоголем, но вера в свое предназначение, столь же неясное ему, как, например, желание заработать пару сотен миллионов долларов, не давала ему начать побег от, как он точно знал это, судьбы.
Впрочем, его тихой, но вполне маниакальной одержимости чем-то непонятным никто не удивлялся. Родители давно махнули рукой на своего младшего из пяти детей, мол, интеллекта на всех отпрысков не хватило, а друзей у путника никогда не водилось, и хулиганы с задирами его обходили стороной, как отхожее место - ведь это не место для игр. В общем, Анум с детства привык к позиции если не невинного и непонятого изгоя, то виновного и непонятого отщепенца точно. Всегда и всюду он оставался один, и сам того желая, и подчиняясь решению окружающих. Его нисколько не тяготило это одиночество – как он сам любил подшучивать в своей собственной голове в продолжение мемов из интернета, он всегда был рад хорошей компании, то есть себе. Мальчишка с младых ногтей был целостен и самодостаточен, чего не смог, в отличие от голоса, сломать пубертат, подобно просветленным мира сего, хотя не прикладывал к этому никаких усилий: ему не нужно было чье-либо одобрение и похвала, он не страшился разочаровать близких, которых у него не было, не оправдать их ожиданий или не соответствовать социуму, в котором жил. Многие стремятся к такому самоощущению годами, продираясь сквозь заросли желаемой общественной роли, амбиций, терзаний и сомнений, словно конкистадор через джунгли Амазонки, вооруженный одним лишь мечом. Анум просто родился там и знал эту сельву как свои пять пальцев, поэтому не было нужды ее покорять. Одним словом, страннику было комфортно с самим собой настолько, что в компаньонах для поддержки он не нуждался. И таким он был всегда.
Хотелось бы рассказать, как в школьные годы, будучи независимым лидером, он одним взглядом заставлял утихомириться самых отпетых негодяев, вот только никакой школы Анум не заканчивал. Его отец был рыночным торговцем, который возил антиквариат на своей маленькой лодчонке по Нилу, и, поскольку такой товар не мог принести богатства необразованному человеку, то денег на образование сыновей попросту не было. Их хватало на хорошую пищу и поддержание крыши над головой в непротекающем состоянии – и чего уж больше было желать простому египетскому семейству. Что же касается «крыши» в смысле ментального здоровья и ее непротекающего состояния, то здесь дела обстояли не так хорошо: матушка Атума, родившая пятерых детей практически подряд, была столь истощена родами и вскармливаниями, постоянной возней с пеленками (памперсы тогда изобрели только в просвещенной Америке, и до Египта они не доходили) и разбитыми коленками, вечной слежкой, чтобы никто из детей не убился, и чтобы все были сыты и умыты, что в однажды на чердаке ее сознания поселилась ворчливая кукушка, которая только и знала, что отсчитывать секунды ей, ее детям и мужу. Женщине, постаревшей от такой жизни раньше срока, стало постоянно казаться, что кто-то сейчас умрет. Вначале эта кукушкина трель раздавалась только изредка, но чем больше времени проходило, тем большим хозяином чувствовала себя кукушка в чердаке материнского сознания. Страх смерти начинал преследовать мать пятерых детей вначале каждый день, потом каждый час, потом каждую минуту, и вот уже она не могла и представить, что когда-то этого страха в ней не было, вернее, места для таких осознаний просто не оставалось: разожравшаяся на неизбывной тревоге кукушка уже давно заполнила все место в голове женщины, вытеснив оттуда и хорошее, и плохое, и нейтральное – все.
Чуть позже голос кукушки стал звучать не только внутри черепной коробки матери Анума, но и начал прорываться наружу безобразными истериками с угрозами и заламыванием рук, стоило кому-нибудь заикнуться о выходе из дома; Ануму на тот момент было пять лет. Он и так всегда больше тяготел к фигуре отца, ведь материнское истерзанное существо вызывало жалость и брезгливость вместо доверия и любви, и теперь мальчишка стремился проводить с отцом любую свободную минуту. Он стал путешествовать вместе с ним на лодчонке, перебирать древние ушебти и пыльные обрывки папирусов, со стуком трясти счеты, словно огромную погремушку, бездумно, но с таким интересом, нажимать на кнопки простенького механического калькулятора, рисовать закорючки в папином блокноте затупившимся карандашом… Чуть позже любимый папка научил его основам арифметики, необходимой торговцу, а подросток проявил недюжую рыночную смекалку. Папа даже иногда сердился из-за нее, то ли не одобряя нечестной манеры сбыта мальца, то ли завидуя его природному таланту.
И так бы они дальше и плавали по водам Нила, приторговывая древностями из собственноручно вскрытых погребений, если бы со временем их дела не пошли в гору, медом своего богатства приманивая завистников и зля конкурентов. Однажды ночью, когда отец с сыном отдыхали в лодке после тяжелого дня, какие-то юноши зажали им рты и начали душить, и если молодой Анум еще смог вывернуться и плюхнуться в парное молоко реки, чтобы уплыть, то его пожилой отец не смог этого сделать живым. Уже трупом он нырнул в пресную теплую воду, а все семейные сокровища грабитли спешно запихнули в мешки из грубой красноватой ткани.
Вот так Анум стал мужчиной, пройдя инициацию через смерть, пусть и не свою. Хотя в каком-то смысле он умер вместе с отцом, утонув в водах несправедливости и задохнувшись под давлением ладоней зависти. В этом не было ничего священного, и он чувствовал себя оплеванным, облитым грязью и вываленном в нелепых перьях общественного осуждения – как это так, даже не смог защитить папку, неблагодарный мальчишка.
После этого трагического случая молодой человек долго не мог прийти в себя и окончательно отдалился от любой общественной жизни, похоронив себя в древних манускриптах и фолиантах из библиотек. К семье он больше никогда не возвращался, ведь отец был единственной ниточкой, соединявший его с этими людьми. Анум понимал, что после таких новостей материнская кукушка окончательно перейдет на громкий свист, и голосу разума просто не останется места в ее голове. Если он приедет, то она его уже не отпустит без матереубийства. А братья? С братьями он никогда не был близок, и они, молодые и социально-активные, сразу же окажутся под влиянием своего социума, что приведет к жестоким обвинениям – «это ты виноват», «если бы не ты, папа был бы жив!». И Анум не хотел всего этого.
Но он решительно не знал, чего он хочет. Все варианты – продолжить торговать, переехать в большой город и устроиться на работу, изучать историю Египта – были для него нормальными, но не вызывающими трепета предвкушения в сердце. Сердце его глухо билось о ребра, равнодушно отсчитывая минуты до смерти, и этот бой не могло ускорить, казалось, ничто на всем белом свете. Поэтому Анум пошел по пути наименьшего сопротивления – а зачем тратить больше сил, если можно тратить меньше – и остался в торговле древностями. Но былого азарта в этом не было – он просто делал, что хорошо умел, и не стремился ни к какому развитию. Если раньше он мечтал дорасти до поставок древностей большим музеям и коллекционерам, даже если это главы преступных группировок, в далекой Европе именуемых «мафией», то сейчас его вполне устраивал штиль в маленькой бухте поставок для туристов, забредших в отдаленные участки Нила, да небольшим сувенирным лавкам, что стараются реализовывать не промышленный товар, а что-то по-настоящему ценное и красивое.
Так – безрадостно и безынициативно – могло бы продолжаться еще бесконечно долго, превратив молодого египтянина в копию своего отца. Если бы однажды он не встретил одну женщину – туристку, роман с которой бурлил весь недолгий срок ее пребывания в Египте. Она была такой же любительницей истории и древностей, как Анум, но, в отличие от него, была энергична и активна, вращаясь, как юла, в любой ситуации и буквально притягивая к себе веселье, радость и обстоятельства, требующие активного участия.  Они встретились, когда она бойко подошла к его прилавку и принялась внимательным и живым взглядом рассматривать вещицы на нем, то и дело спрашивая о какой-то из них и перебивая его спокойный рассказ своими замечаниями об их происхождении, горячо несогласная с каждым словом египтянина. У нее была белая, чуть красноватая от солнца кожа, веснушки и темно-медные кудрявые волосы, забранные в растрепанный пучок прямо на макушке. Так продолжалось добрые сорок минут, и вокруг спорщиков – спокойно-меланхоличного и оживленно-несогласного – вскоре собралась небольшая группа зрителей, желающая и зрелищ, и бесплатных знаний. Не хватало только улюллюканий и ставок, чтобы Анум чувствовал себя окончательно потерявшимся и сбитым с толку – не привык он к таком интересу и вниманию и к товару, и к себе. Но окончательно его выбило из привычной колеи, когда молодая туристка бросила быстрый взгляд на часы на изящном запястье, и, оборвав свою предыдущую реплику, внезапно, как кирпич на голову, сказала:
- Мне пора, но я еще не закончила! Приходи к причалу возле гостиницы «Sultan Gardens» к восьми, и мы продолжим! – после чего с задором улыбнулась и убежала.
Анум тут же сгорбился, сидя на раскладной табуретке перед прилавком, и косо оглядел зевак. Оставшись без взбалмошной незнакомки, он чувствовал, что должен продолжить шоу для зрителей, но решительно н знал, что следовало делать. Ощущая себе вопросительные и пристальные взгляды, он криво улыбнулся, сверкнув желтоватыми зубами, и с нервной дрожью в голосе предложил людям:
- Подходим, выбираем-покупаем, эти вещицы и не такие истории вам расскажут! Вот, например, эта, - сказал он, беря в руки «лампу джинна» - новодел XIX века, пользующийся неизменной популярностью у праздных туристов, - наверняка расскажет вам сказку о прекрасной принцессе, что искала своего суженого.
Анум не на шутку удивился этому своему потоку красноречия. Обычно за ним такого не водилось. Он привык коротко и сухо излагать факты о той или иной древности, не прибегая к продвигающим оборотам и хоть сколько-нибудь хайповым словам. Он вообще никогда не задумывался о том, что покупателя следует заинтересовать своим товаром, благо дела у него шли неплохо и без этого – знатоки истории и ценители подлинных артефактов не нуждались ни в какой рекламе. Сейчас же ему, словно затворенное ставнями окно, раскрылось новая, мерцающая в своем великолепии, игра с покупателем в «купи-продай» и во «впарь-не стыдись». Торговля в миг заиграла новыми красками, ослепляя своими перспективами. Египтянин вдруг понял и прочувствовал, каково это – быть рыночным торговцем. Ощущение было для него столь ново, что он не мог определиться, нравится оно ему или нет, равно как и не мог понять перспективы такого подхода к обороту древностей.  Не сочтут ли его дураком? Хотя это мало его волновало. Не скатится ли он в обман покупателя? В подделку? В жажду наживы во что бы то ни стало?
Хотя эти мысли если и были в его голове, то в зачаточном состоянии, в виде неясных интенций, больше похожих на эмоции, чем н логические конструкты. А эмоции били через край, сверкая в вечернем свете солнца бликами в карих глазах, завитках непослушных черных волос, затекая в едва заметные морщинки на лице, что придавали ему заинтересованный и многознающий вид. А из темноты морщинок и зрачков этот свет затекал внутрь, медленно заполняя собой сердце египтянина, проникая в самые укромные его закоулки и заставляя сердце биться чаще.
Буквально за пару часов бойкой торговли, скрашенной выдумываемыми на ходу историями, приправленной перцем шуток и корицей прибауток, которые, впрочем, не перебивали, а только подчеркивали вкус основного продукта – густого до тягучести кофе энциклопедических знаний Анума – весь товар был распродан. Обычно на такой его объем уходила неделя. А сегодня – два часа, сладчайших, точно кунафа. Молодой человек плохо отдавал себе отчет в том, что и почему происходит, он просто наслаждался десертом этого вечера. Он не задумывался о том, что вдохновение в торговле подарила ему именно та незнакомка, которая своим появлением так решительно разбередила устоявшийся ландшафт его жизни, как крокодил бередит когтистыми лапами песчаное дно с устоявшимся узором дюнных разводов на нем. Что произойдет дальше? Оросится ли священная вода кровью жертвы этого крокодила? Или он покинет реку, чтобы греться в лучах жаркого солнца на суше, но, чтобы снова вернуться, когда настанет час охоты? Выпьет ли воду досуха, обнажив русло со всеми камнями и скелетами на дне? Или просто проплывет мимо, один раз задев лапой песок и даже не заметив этого, как не заметит когтей и песок, уже через час первозданно разгладившись? Тот его знает.
***
Египтянин за свою жизнь не посмотрел ни одного романтического фильма и никого никогда не приглашал на свидания, так что понятия не имел, как готовиться – что надеть, например, или куда пойти – ко встрече с рыжеволосой незнакомкой. Более того, в его мире древностей в принципе отсутствовали такие понятия, как свидания или вообще общение с противоположным полом. Поэтому никакого романтического трепета он не испытывал, хотя все же пребывал в возбужденном состоянии – уж очень разволновал его такой короткий, но такой бурный разговор с туристкой. Ему хотелось продолжить с ею говорить о древностях и истории своей страны, а других тем для беседы он и представить себе не мог – не потому, что испытывал робость перед девушкой, но потому, что просто никогда не вел разговоров на другие темы. Эта встреча, безусловно, была для него чем-то из ряда вон выходящим, но все же вписывалась в рамки привычной реальности, а никаких смутных подростковых мечтаний он н испытывал. Самое главное – ему было невероятно интересно, и предощущение чего-то захватывающего, как бывает перед первым прыжком с парашютом, не покидало его.
Поэтому Анум отправился на встречу, которую не знал, что можно назвать «свиданием» таким, какой он был, без каких-либо украшательств и попыток показать себя в лучшем, чем он был на самом деле, свете – в разношенных, чуть ли не разваливающихся, сандалиях, льняных не первой свежести шароварах неровного сероватого оттенка и льняную же рубашку свободного кроя такого же цвета. Это была его обычная форма одежды – в таком виде он посещал любые места, будь то библиотеки, музеи или архивы. Никаких других предметов гардероба у него не имелось. Зачем? Для го образа жизни этого вполне хватало, а театров, опер и светских раутов он не посещал.
Оставалась одна задача – найти этот «Sultan Gardens», что, впрочем, не было большой проблемой – месторасположения отеля, как  всего в этом большом городе, Анум знал, но внушало некоторое беспокойство то, что гостиница была дорогая, поэтому на входе имелись швейцары в бордовых ливреях с золотыми пуговицами, которые могли не впустить не то что в холл, а даже на территорию. Что ж, коли так, он может подождать и снаружи, хотя у него не было ни малейшего соображения о том, что девушку может быть необходимо подождать. Анум просто шел привычно-быстрой походкой к месту встречи.
И, не вопреки никаким отсутствующим ожиданием, ждать незнакомку – имени ее он не знал – ему не пришлось. Когда он подошел к воротам на территорию отеля, незнакомка уже была на месте, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и поглядывала на часы на запястье левой руки, будто куда-то опаздывала или торопилась. Анум невольно восхитился ее внешнему виду: оранжевое вечернее солнце перебирало своими мягкими пальцами тугие пряди ее блестящих рыжих волос цвета сердолика, которые густой волной ниспадали на белую хлопковую джалабию, скрывающую стройную фигуру, то и дело выглядывающую из складок недоверчивой кошкой; за плечами висел небольшой туристический рюкзак серого цвета, а на ногах были такие же серые кроссовки: девушка явно собиралась много ходить.
- О, привет, наконец-то! – поприветствовала его девушка с озорной улыбкой.
- Здравствуй, - с вежливо-заинтересованной улыбкой отвечал  Анум, - прости, мы не представились, меня зовут Анум. Мой английский не слишком плох?
- Матильда. Твой английский уж точно не хуже моего египетского! - с серьезным выражением лица отвечала рыжеволосая уже не незнакомка , - я всего лишь два года его изучаю, и не имела до этого момента возможности пообщаться с носителем.
- Зачем тебе египетский?
- Я - доктор египтологии из Девоншира, чтобы читать древние папирусы нужно знать язык, так что я начала с более простой его версии - современной. А откуда такая подозрительность? - кольнула она египтянина скорпионовым жалом вопроса.
- Это не подозрительность, мне интересно! - искренне возмутился Анум.
- Не так часто встречаешь рыжеволосых докторов наук на своем пути?
- Вообще не встречаю ,  - пришел черед Анума быть серьезным.
Действительно, в число его многочисленных торговых встреч не входили оные с представителями науки. Он мог похвастать только знакомствами с мелкими коллекционерами, и то, только с их менеджерами. И такие знакомства являлись крайней редкостью и относились к числу тех, в которых принимали участие крайне эксцентричные персонажи, которые искали редкостей и истинных знаний в мелких складках общественного рельефа - у мелких торгашонков да у археологов-любителей, коих в Египте было пруд пруди. Анум не любил относить себя к их числу, хотя и являлся таковым - уж очень эта правда раскалёнными углями обжигала тонкую кожу его эго. Ему совершенно не нравилось признавать себя рыночным торгашонком, потому что хрупкое до амбиций эго мечтало о большем. И нельзя сказать, что Анум не видел этого своего внутреннего механизма - он прекрасно различал его и другие жернова своей души как человек, склонный  самоанализу и размышлениям. Уж в этом ему не было равных.
Вот и сейчас, бредя с Матильдой по набережной Нила и на первый взгляд увлеченный беседой с ней, он нет-нет, фоновом режиме размышлял о происходящем с холодной логикой, свежим бризом непредвзятости охлаждающую то самое его эго. А тому было, от чего возгордиться - ещё бы, он проводил время вместе с прекрасной женщиной, и мало того, что прекрасной, так ещё и умной и острой на язык! Так что снижение температуры своего "Я» с кипящего состояния на лишь слегка теплое было очень кстати. Тем более что Анум совершенно не хотел, чтобы удивительная новая знакомица сварилась в этом кипятке. Нет. Голова должна быть холодной, и терять ее нельзя.
Но чем дальше они шли в сторону плато Гиза, чем больше слов говорили друг другу, чем о большем количестве жизненных ситуаций друг друга узнавали, чем больше спорили о роли Александра Македонского в истории Египта и о том, что сошел с ума он именно после ритуала становления фараоном, когда обращался воплощённые Гором, но не смог пережить последствий такой ответственности, а не из-за нильской лихорадки - тем больше раскалялось нутро молодого египтянина, бурля жидким золотом не вполне понимаемой страсти, просьбы, привязанности, надежды, неверия и обиды. Незнающие языка любви сердце требовало чего-то, о чем египтянина ничего не ведал, и ему было горько и досадно от этого, ведь желая сам не знаешь чего невозможно эту жажду утолить. Но Ануму было кристально ясно, что Матильда - его человек. Такого родства он не чувствовал, наверное, ни с кем, кроме своего отца, и то, в случае с последним, это происходило исключительно за неимением другого выбора. Анум невероятно нравилось спорить с девушкой или слушать истории из ее жизни о том, почему она выбрала свою специальность - египтологию - как ее консервативное семейство вынуждено было принять этот выбор, который претил им меньше, чем, например, экономист или инженер, но все же сильно не дотягивал до получения образования в церковной школе. Ее мать была более прогрессивных взглядов, чем отец, и если бы не влияние его тиранских наклонностей на мягкую податливость ее характера, то согласилась бы, наверное, и на что-то более современное, чем гуманитарная наука. Благо, у Матильды были способности и в науках дисциплинах, на которых патриархальный семейный уклад поставил крест. Впрочем, девочка не слишком расстраивалась из-за этого, потому что история и культура были ей интересней, но не настолько, чтобы проситься в художественную академию. Поэтому выбор образования прошел мягко и без скандалов, которые непременно разрушили бы отношения Матильды как минимум с отцом, ведь характер у нее был далеко не покладистый. Она была вздорной девчонкой, и если бы не строгость отца, то наверняка подростковый возраст пузырился бы пивом, элем или чем покрепче, наверняка были бы приводы в полицию за драки и прочие нарушения общественного порядка, наверняка были бы пальцы, воняющие дешевыми сигаретами и дурацкие некачественные татуировки на запястьях. Но отец девочки, далеко не глупый мужчина, хотя и местами устаревших взглядов, видел дочерний склад характера и, будучи человеком жёстким и прямолинейным, контролировал ее развитие, хотя этот контроль никогда и не переходил в подавление личности ребенка. Мистеру Штраусу абсолютно не нравилась безынициативность и покладистости супруги, которые по молодости воспринимались им как уважение к нему, граничащее подобострастием и так нужное молодому ему, так жёстко подавлявшемуся уже своим отцом. Он не хотел, чтобы дочь проходила через то же, через что пришлось пройти ему в детстве и отрочестве, поэтому старался соблюдать баланс между строгим воспитанием и лёгким попустительством, которое ему давалось очень непросто. Но если хочешь вырастить самостоятельного и независимого человека из ребенка, тем более, шебутного, то предоставлять ему некоторую свободу просто необходимо.
Матильда легко делилась этими подробностями своего детства, будто не считая их чем-то достойным сокровенности. Это было отнюдь не пренебрежением собственной историей, это было лёгкостью отношения к ней: девушка не считала себя кем-то необыкновенным и особенным - обычный человек с обычной историей, которому путем контроля и строгости помогли сделать правильный выбор.
Но характер никуда не делся, и Матильда оставалась яркой, активной и прямолинейной женщиной. За последнюю черту, унаследованную от отца, ее недолюбливали некоторые коллеги, считая слишком обидными для их неизмеримо "высокого" ученого статуса ее категорические высказывания относительно их гипотез и теорий. А Матильда имела свою точку зрения по любому вопросу, касающемуся истории Египта, и могла жёстко защищать свою позицию перед самыми убеждениями оппонентами.
Ануму нравилась эти черты в своей новой знакомой, хотя одновременно  вызывали некоторое раздражение: они были тем, чему ему стоило поучиться у доктора египтологии, в хотя практической пользы от них в его жизни было бы немного - напористость мало нужна для исследований или мелкой спокойной торговли для таких же спокойных и уравновешенных клиентов. Но Анум вдруг понял для себя, что ему хотелось бы самому быть более активным и жёстким. Тогда и дела торговые, быть может, пошли бы активнее и прибыльный. Но до сегодняшнего дня опыта юркой напористости, вдохновленный Матильдой, у него и не было. А она ему так понравилась! Вот бы испытывать такое вдохновение в торговле всегда!
Но Матильда через десять дней уезжает домой, в Англию, и некому будет дарить ему восхитительное чувство полета. Анум лишь надеялся, что до момента отъезда подруги сможет изучит это вдохновение достаточно, чтобы в последствии суметь возвращаться к нему согласно собственному намерению. Пока же оно было слишком ново, чтобы воспроизвести его по желанию.
За оживленной беседой путники сами не заметили, как достигли пирамид. Часы посещений уже закончились, Но Матильду это не могло остановить от визита. Равно как и от проверки своего спутника:
- Ужас, уже закрыто! Что же делать? - с наигранной беспомощностью прижимала она руки к губам.
- Не беспокойся и следуй за мной! - с озорством звал ее египтянин, сворачивая на узкую тропинку в сторону от пропускного пункта вдоль закрытых в этот час сувенирных лавок. Как миновать охрану и приблизиться к основанию древних сооружений он знал с детства: отец сам показал ему обходной путь, ведь осколки Великих Пирамид пользовались неизменным спросом у туристов, а пронести их через официальный вход-выход необходимых для торговли объемах было невозможно: набитый камнями рюкзак небезосновательно привлек бы к себе питание на КПП.
Но Анум не мог и предположить, что, подойдя к нижнему ярусу блоков, из которых была сложена пирамида, с теневой ее стороны - чтобы не привлекать внимания охранников на пропускных пунктах - девушка ловко заберётся на нее и призывно протянет ему руку сверху вниз:
- Полезли! До самого верха! - и, не дожидаясь его реакции, продолжила карабкаться вверх.
Анум был восхищен и, словно привороженный, последовал за своим божественным скарабеем всех по склону пирамиды.
***
Они сидели на самом верхнем ее блоке и молча встречали ранний египетский рассвет. Легкий вечер, по-пустынному холодный в ночные часы, сдувал с камня песчинки, серебрящиеся в неярком солнечном свете, мерцающие, точно металлическая патина на бронзе утреннего воздуха. После покорения этих вершин – и древнего сооружения, и новой влюбленности, и невиданного ранее вдохновения – все разговоры между путниками затихли, и тишину нарушать никому не хотелось. По венам Анума разливалась нега, и упокоенный физической нагрузкой разум пребывал в трепетной полудреме, не нарушая своим бурлением расслабленности египтянина. Матильда тоже, казалось, не испытывала неловкости от молчания: она сидела по-турецки, опустив запястья на колени, и пальцами правой руки перебирала длинные нефритовые четки, тихонько постукивающие в такт их движениям. Сердца молодых людей так же постукивали – тихонько и осторожно, словно боясь нарушить покой мерного дыхания, сухости ладоней и первых лучей солнца. Но Матильда не выдержала молчания первой:
- Хочешь воды? – прозвучало скорее утверждение, чем вопрос, по которому сразу чувствовалось, что девушка уже все решила за Анума: надо попить. Девушка достала из рюкзака литровый термос.
- Давай, - благодушно ответил Анум, который вопросами водного баланса не озаботился перед прогулкой.
Рыжеволосая налила в крышку-чашку ароматного апельсинового чая и протянула египтянину:
- Осторожно, горячее!
- Спасибо.
Анум сделал слишком большой для температуры чая глоток, закашлялся и расплевался. Он обжег нёбо и язык.
- А я предупреждала! – с нескрываемым, но добродушным ехидством прыснула девушка.
- Зачем такой кипяток пить в пустыне? – продолжал откашливаться Анум.
- А то ты не знаешь, тоже мне, бедуин! От жара внутри воздух снаружи будет казаться не таким горячим – со знанием дела произнесла Матильда.
- Если уж на то пошло, то повышать температуру внутренних органов, которые и так находятся в стрессовой для себя обстановке и готовы перегреться, не стоит. В пустыне лучше пить простую воду.
- Как хорошо, что мы не в пустыне! – девушка указала рукой в сторону начинавшего просыпаться Каира.
- Туше, - согласился египтянин и отпил, в этот раз гораздо осторожней, еще чая. Тот уже успел стать приемлемой температуры.
- У меня для тебя есть задание, - заговорщицки произнесла девушка и пристально уставилась на Анума. Его брови вопросительно поползли вверх, сминая смуглый лоб во влажные от пота барханы.
- Оставайся здесь до следующего рассвета! Не спускайся вниз! А я приду за тобой утром в тот же час.
- Но… зачем? И как я переживу сутки на солнце без воды? – Анум был возмущен.
- Просто надо. Поверь мне, это будет очень полезно для тебя. Но если не хочешь, можешь спуститься сейчас вниз вместе со мной, но тогда мы больше не увидимся – отчеканила девушка, в голосе которой чувствовалась надежда на то, что Анум согласится, - а на попить я оставлю тебе этот чай.
И, не дожидаясь его ответа, прыгнула на нижний блок камней, за ним на следующий, и на следующий, и на следующий. Анум неподвижно сидел, провожая ее глазами, и покой в его душе сменился чуть ли не отчаянием. Хочет ли он снова увидеть ее? Конечно, да. Хочет ли он провести сутки на вершине пирамиды, быть пойманным туристическим патрулем или поймать тепловой удар с обезвоживанием? Конечно, нет. Предложение девушки казалось ему безумным и жестоким, но то доверие к ней, которое успело укорениться в его сердце за время их прогулки, не давало ему громко назвать ее «дурой» и разорвать только зародившуюся связь. Тем более, что что-то в ее тоне давало ему устойчивую надежду на щедрое вознаграждение, которым он обязательно будет удостоен, если выдержит испытание.
И Анум остался. Только переместился с верхнего блока пирамиды на нижележащий, чтобы находиться в тени во время солнцепека.  В конце концов, ни слова о нахождении на самом верхнем ярусе сказано не было.
***
Лучи солнца с каждой минутой преображались из пастельно-розовых и по-утреннему нежных в окрашенные в цвет раскаленного добела металла, так слепящего не видевшие сна глаза. И вот уже воздух дрожит мелкой лихорадочной зыбью зенита к такт дрожи лихорадящего тела Анума. Неполные пол-литра чая из термоса закончились еще до полудня, поэтому в час наивысшей жары ему оставалось пить только собственный пот и соленую кровь из трещин на губах. Эта металлическая влага не утоляла жажду, скребя по гортани наждаком. Египтянин лежал на втором ярусе плит и уже перестал перемещаться вместе с тенью вокруг пирамиды, да и сейчас это было бы бесполезно – раскаленный металл солнца был везде – справа и слева, сверху и снизу, спереди и сзади, близко и далеко, вне Анума и внутри него. Он и был раскаленным металлом. И в этой дышащей испепеляющим жаром пустоте он видел, как золотой скарабей превращается в коричневого навозного жука, как он больше не летает над прекрасными оазисами, а только копошится в грязи, как из посланника Хепри превращается в санитара загона для скота. И вот уже навозный жук замирает и мелко вздрагивает, агонизируя, вод действием инсектицидов, или крутится волчком вокруг иголки, пронизывающей брюшко и прикалывающей его к крыше низкого сарая, или задорно хрустит под протертой подошвой сорванца-мальчишки. Этот мальчишка – он сам, Анум, он сломя голову несется прямо в Нил, словно бы надеясь пробежать по воду и очутиться на западном берегу, а потом вернуться, вот только с западного берега не возвращаются, а мутная вода реки – не лучшие полосы льняного виссона, пот и кровь – не лучшие смолы и масла, апельсиновый чай – не пальмовое вино, торговля – не соленый натрон с берегов высохшего озера, да и органы египтянина все еще при нем – нет, не перешагнуть ему на западный берег как положено, не предстать перед Маат, и пусть чаша весов с грехами раздавит его в пресную лепешку, которую потом рассосет беззубый старик, и она покинет его тело тем, что катает по дорожкам навозный жук, который с новым ласковым и нежным рассветом снова воспоет Хепри.
Анум увидел вокруг себя белый свет – справа и слева, сверху и снизу, спереди и сзади, близко и далеко – и с неудовольствием поморщился: это была не та временная петля, в которую он мечтал попасть. Но раскаленного металла солнца вокруг не было, напротив, в пространстве, в котором он находился, царила прохлада. Египтянин попробовал пошевелить руками, и почувствовал под пальцами гладкую ткань, скрипящую от прикосновений. Воздух пах дешевым моющим средством, а откуда-то, словно бы из-за стены, доносились негромкие приглушенные голоса. Анум вспомнил место, находясь в котором лишился памяти и чувств, и нынешнее место пребывания разительно отличалось от него. Египтянин решил попытаться открыть глаза, и для этого их нужно было размять кулаками, как он делал все детство, просыпаясь по утрам. Он было потянулся сжатыми ладонями к ним, но внезапно что-то резко кольнуло его в левом локте, что подействовало эффективнее и быстрее, чем массаж глаз: Анум резко распахнул глаза и вскрикнул, немедленно закашлявшись после этого – горло саднило. После этого события завертелись одно за другим, например, он увидел иглу, воткнутую в локтевую вену, и капельницу с литровым прозрачным мешком с раствором на ней, услышал женский вскрик «Господь всемогущий, ты окнулся!», почувствовал на груди тяжесть чужого тела и то, как рыжие волосы щекочут его ноздри, после чего чихнул – хорошо, что без соплей – прямо в них. Это была Матильда, бросившаяся на него с объятиями, стоило подать первые признаки жизни.
- А, это ты… Где я?
- В больнице, дурачок, что ж ты такое с собой сделал, зачем…
- Не знаю. Я хочу пить.
Девушка судорожно метнулась к прикроватной больничной тумбе, на которой стоял старый графин и стакан с отбитыми краешками, и, разливая половину мимо цели, плеснула в него воды.
- Держи, - извиняющимся тоном сказала она, протягивая стакан.
- Угу, - невнятно промычал Анум, жадно поглощая жидкость.
Опустошив стакан досуха, он вопросительно уставился на Матильду.
- Что? – девушка явно нервничала.
- Расскажи, будь добра, где я нахожусь и что произошло.
Рыжеволосая, как ему теперь хотелось называть ее, бестия, замялась, но все же начала объяснения:
- Я пришла к пирамиде еще затемно. Тем же путем, что ты мне показал. Тебя внизу не было, и я было решила, что ты ушел, плюнув на эту затею, но не могла знать этого наверняка. Я решила проверить, не наверху ли ты. Забралась. А ты лежишь там в бреду и лихорадке… Ну, и я… В общем, мне пришлось спускаться к охране, объяснять ситуацию и просить их вызвать экстренные службы. Сама-то я не смогла бы спустить тебя вниз с пирамиды.
Анум слушал и хмурился. Теперь, наверняка, будут проблемы с полицией. А денег, чтобы дать на лапу дознавателю, или чтобы оплатить причитающийся штраф, у него не было.
- Что дальше?
- Прилетел вертолет, сел на верхний блок пирамиды. Тебя забрали и повезли в центральную городскую больницу. Меня забрали в полицию.
- И что ты им сказала?
- Сказала, что это я во всем виновата, что это я подговорил тебя к несанкционированному проникновению на культурный объект и что это я взяла тебя на спор, что ты не продержишься сутки наверху без еды, воды и тени.
- И что теперь?
- Теперь меня депортируют из страны, - вздохнула Матильда, - самолет через четыре часа.
- Н-да… - явно осуждающе протянул Анум, - ну ты «молодец», конечно, ничего не скажешь. Спасибо тебе великодушное.
- Ну прости меня! Тебе это нужно было!
- Что нужно?! Ты вообще в своем уме?! Получить тепловой удар, ожоги кожи и жестокое обезвоживание – это, по-твоему, то, что нужно симпатизирующему тебе человеку?! Это такой способ узнать друг друга получше у вас там в Англии, что ли?! – взорвался Анум. Его терпение лопнуло, окатив его цунами возмущения, злости и обиды.
- Тебе нужно это было! Чтобы понять, чтобы вырасти!
- Что понять?! Что не следует нарушать границы охраняемых объектов?!
- Нет, ты талантливый, ты видящий, ты знающий, тебе нужен был толчок…
- Ты ненормальная!
- Как и ты! – пришло время Матильды взрываться, - как и ты!
- Пошла вон отсюда! Врача! – во все горло заорал Анум.
- Анум, прекрати, дай мне все показать тебе… - быстро остыв, начала умолять девушка.
- Анум! Ты вспомнила, как меня зовут! Надо же! – египтянина несло – я тебе что сказал, убирайся!
- Анум! – внезапно изменившимся, металлическим и твердым, как гранит, голосом приказала девушка – и поцеловала его.
Анума дернуло и изогнуло дугой возмущение, ему хотелось оттолкнуть или даже ударить бессовестную докторшу наук, но прежде, чем эта мысль успела сформироваться в его голове, вся злоба и страсть уже были на его губах. Он никогда прежде не целовался, и так сложилось, что его первый поцелуй случился верным врагом, с заклятым другом, с громкой тишиной, с молчаливым криком. Они целовались взахлеб, будто от этого поцелуя зависела ядерная безопасность в мире, и их поцелуй по взрывной волне эмоций был пзакружатся пыльной бурей, похоронят под собой и больницу, и Каир, и Египет, и Африку, и мир целиком. Он был жгуч и прекрасен, но короток и жесток: не успел Анум опомниться, как Матильда отстранилась от него.
- Я ухожу, - холодно отчеканила она, вставая и подхватывая свой неизменный рюкзак, - спи.
Последнее слово прозвучало по-армейски непреложным приказом, и Анум, новый солдат неизвестной ему армии, тут же начал проваливаться в сон, который не смог притормозить даже вбежавший в палату врач.
- Все в порядке. Он уснул. Пусть поспит, — мягко произнесла Матильда.
- А, хорошо, но почему он звал?
- Капельница кончилась – кивнула девушка на пустой баллон с физраствором, - наверное, нужно зарядить еще одну.
- Да, так и сделаем, спасибо. Вы уходите?
- Да.
- Всего доброго. Когда вас ждать в следующий раз?
- Не стоит меня ждать. Вряд ли я приду. Но позвоните по этому номеру, - протянула девушка визитку врачу, - только не раньше, чем через сутки. Всего хорошего.
Врач осуждающе хмыкнул, провожая девушку неприятным взглядом поверх тяжелых очков в черной роговой оправе, сползших на самый кончик тонкого носа, развернулся и быстрым шагом направился прочь от палаты Анума куда-то по больничному коридору. На ходу он рассматривал визитку Матильды, бормоча себе под нос:
- +44… Англия, что ли?..
***
Раскаленный песок острыми иголками впивался в гладкость отполированных хождением по нему босых пяток. Египтянин брел по песку, все с большим трудом переставляя уставшие ноги. По измученным жарой воспаленным извилинам его мозга сухо скреблись белой пылью воспоминания.
Он помнил, как вышел из города. Напился до тошноты пресной негазированной воды не внушавшей надежд и не несущей перспектив реальности, без аппетита сжевав перед этим несколько сладких фиников сиюминутного успеха, разругавшись с первой своей любовью в стенах больницы до этого, уныло приторговывая древностями ранее, и еще ранее – потеряв отца и веру в справедливость. Ему не хотелось признавать жалкость своего существования и беспробудную бессмысленность бытия сразу после того, как этот смысл был обретен. Такой поворот событий он мог только отрицать, грязной тряпкой прогоняя от себя такое назойливое понимание, что все именно так и произошло.
Он помнил, с какой злостью он делал первые шаги по песку, пока очертания знакомой, привычной реальности Каира скрылись за золотым сиянием десятого бархана. Солнце еще не вошло в зенит, и температура воздуха вместе с градусом гнева продолжали расти: как можно было так подло его обмануть? Его, ни в чем не повинного мальчишку? Как будто он причинил зло хоть кому-то, в том числе и ей, этой заморской гадине! Как она могла так поступить с ним? Что бы она себе ни воображала о своем великом знании, самых элементарных вещей о том, как нельзя поступать с людьми, она не знала! Дура набитая!
Он помнил, как в три часа пополудни, когда дрожь воздуха стала так похожа на дрожь сомнений, он стал сомневаться: так ли уж она была неправа? Может быть, она действительно ведала о чем-то большем, недоступном, по крайней мере пока, его разумению? Быть может, увидела в нем что-то особенное? Какой-то потенциал, пока что скрытый даже от него самого? Пусть даже это такая невостребованная вещь, как потенциал простого доброго человека, занимающегося торговлей антиквариатом и умеющего поведать о нем множество историй? Он уговаривал себя, что злого умысла в ее поступке не было, и что она сделала это не из английской холодной расчетливости, а просто по глупости. Ведь на что она могла рассчитывать? Ни на что!
Он помнил, как все эти мысли и чувства опостылили ему, когда солнце начало гладить оранжевыми ладонями склоны дюн. Вода в бурдюке уже была выпита чуть больше, чем наполовину, и пора было приниматься ее экономить, если он не хочет снова заработать обезвоживание. Иначе он непременно бы заплакал: все равно никто не видит. Но он не мог позволить себе так бездумно тратить воду своего тела на пустые слезы. А он бы многое хотел выплакать: и материнскую кукушку, и потерянные в песке времени жемчужины отношений с братьями, и смерть отца, и свою жизнь, проведенную в бесполезной продаже не им сделанных вещей, и тот яркий роман с Матильдой, словно камень, брошенный наотмашь, всколыхнувший воды его бытия, и словно камень же ударившийся о дно русла его жизни, расколовший его, и в эту трещину утекла, казалось, вся вода его жизни, оставив умирать от жажды на берегу.
Вода, все сводится к воде и ее исходу: пищеварение и испражнения, чувства и их проживание, пустыня и обезвоживание, время и смерть. Солнце давно закатилось за зубчатый барханами горизонт, оставив вместо себя на черном бархате неба россыпь сияющих звезд. Нужно было сделать привал, перекусить и два часа поспать, чтобы направить свою усмиренную плоть обратно в город по волнам дюн. Пустыня так похоже на море, только волны по ней бегут куда как медленней. Анум спустился к подножию бархана, расстелил на песте тонкий коврик и уселся на него, скрестив ноющие ноги, стал жевать сушеные финики и пряную бастурму, запивая водой. Сейчас в океане его чувств был полный штиль, и безоблачное небо мыслей не тревожило его поверхность ветром. И вот уже последний кусочек мяса с ароматом чамана и перца отправился в свое путешествие по пищеводу, когда Анума из трансового состояния вывел яркий блик движущейся но темному небу звезды. Но как странно! Вместо прямого и красивого падения к земле, сулящего исполнение любого желания, она словно бы не хотела его исполнять и начала петлять, заворачивая крутые виражи! И еще она летела не в какую-то абстрактно-далекую точку за горизонтом, она летела к нему! Анум протер глаза, решив, что опять перегрелся, но поведение звезды, становившейся с каждой секундой все больше и больше, не изменилось. Наконец, он различил не по-ночному звонкое жужжание, и вот перед ним на край ковра приземлился огромный золотой скарабей с усыпанными изумрудами надкрыльями.
Усталость как рукой, божественной рукой, сняло.
- Здравствуй, - зачем-то поздоровался Анум, - мне… мне следовать за тобой?
Жук утвердительно пожужжал и взлетел в серебристую пыль воздуха. Он направился на восток, летая медленно, кругами, так, чтобы египтянин успевал за ним по неверной поверхности песков. Они казались пружинистыми, выталкивающими стопы навстречу чему-то прекрасному  великому – не сомневался Анум. Они мерно шуршали под нерегулярной поступью человека, мягко покалывая сухую кожу пяток, точно поторапливая его - скорее, в путь, не отставай! – а скарабей то приближался, то удалялся, двигаясь в одном ему известном, но совершенно определенном, направлении. Барханы серебристой водой скользили мимо, журча сухим шелестом песчинок, а звезды на черном животе Нут возбужденно перемигивались – так сильно они болели за своего человека. В третьем часу пополуночи, в священный час, когда Ра побеждал Апопа и выплывал на своей ладье из-за восточного горизонта, Анум забрался на самый высокий во всей пустыне бархан, и с его высоты увидел внизу, у его основания, монументальный храм из начинающего золотиться в первых лучах солнца песчаника. К нему вела аллея, мощеная белыми плитами, стрелой пролегающая между фигурами величественных сфинксов, все как один, повернувшимися в сторону путника. И, по мере того, как Анум спускался с дюны и шел по зеркально-гладкой дороге, поворачивали свои, увенчанные немесами в сине-золотую полоску, головы вслед за ним. В конце аллеи царственно лежал самый большой сфинкс, который выжидательно склонил голову набок, глядя на приближающегося Анума. Когда тот приблизился и интуитивно почтительно поклонился, человекоголовый кот потянулся передними лапами, обнажая блестящие и острые, словно порок незнания, когти, выдержал паузу и басовито промурлыкал, глядя на человека своими золотым глазами:
-Кто-р-р-р-р был твоим первым скар-р-р-рабеем?
Анум понял, что должен верно ответить на этот вопрос, иначе его плоть познает когти каменного зверя, а оазис, в котором располагался храм, напитается красной водой его тела, чтобы продолжали цвести в его чистейших прохладных водах прекрасные лотосы. Анум понял, что должен хорошенько подумать и не следует торопиться с ответом. Он должен быть взвешенным с той же точностью, что сердце усопшего на весах Маат.
Но как же ответить на этот вопрос? Самым очевидным и оттого, скорее всего, неверным, ответом было бы сказать «вот этот скарабей», указывая на своего провожатого. Хотя и лжи в таком ответе не было бы. Следующий же по очевидности ответ был «Матильда», ведь именно ее появление в его жизни, ее поведение и ее поступки привели его к постаменту этой живой статуи. В этом ответе тоже не было лжи, но и правда была бы сказана далеко не вся: сейчас Ануму стало очевидно, что женщина не провернула бы с любым случайным знакомым из гостиничного бара то, что она провернула с ним. Англичанку нужно было чем-то зацепить. Но как же тогда ответить на поставленный сфинксом вопрос? Возможно, подойдет ответ «мой отец», ведь именно он открыл для сына мир древностей, истории и историй.  Но не будь египтянин таким, каким он был с самого детства, вряд ли бы он заинтересовался этим миром. Было что-то в его сердце, что влекло его к былому с невероятной силой.
Сфинкс оттарабанил кончинами когтей чечетку и предостерегающе протянул:
-Тор-р-р-р-ропись, человек, у тебя нет моего вр-р-р-ремени!
У Анума задрожало под ложечкой так же, как воздух дрожит на жаре: неверно, но настойчиво. Но то был не страх. То было знание, которое пришло к нему будто помимо его воли, знание, для которого он никогда не собирал информацию, знание, озарившее его светом извне:
- Моим первым скарабеем был я сам!
Будто переливы постукиваний гладкой гальки друг о дружку, человекокот заурчал, облизнул человечий нос шершавым кошачьим языком и удовлетворенно промурлыкал:
-Вер-р-р-рно, человек. Проходи, - и с грацией, не свойственной камню, плавно перескочил в сторону на пружинящих, как те пески после встречи со скарабеем, могучих лапах.
Анум еще раз поклонился и проследовал дальше. Перед ним высились расписанные яркой эмалью колонны в виде лотосов с массивной каменной балкой, лежащей на их капителях. Скарабей за ним не последовал: цель путешествия была достигнута, и дальше его человек должен сам найти дорогу.
За воротами находился облагороженный песчаником пруд с галечным дном, на прозрачной глади которого кротко окачивались зеленые блюдца кувшинок с розовыми безе лотосов на них. У причала стояла небольшая деревянная лодка с позолоченным орнаментом, словно приглашающая человека умоститься в ней и поработать веслами. Анум так и сделал. С легкостью миновав хаотично разбросанные кувшинки у береговой линии, он выплыл не середину водоема, где перестал грести и остановился – настолько умиротворяющим и чистым был вид, открывавшийся с лодки: нос ее указывал на величественный храм с сидящими в строгих позах статуями ибисоголового Тота с клювом на птичьей голове, серпом луны срезающим минуты; со стороны кормы было видно ворота, через которые вошел Анум, и мощеную дорогу за ними - стрелу с обарханеным опереньем пустыни на дальнем конце.
Египтянин любовался открывшейся перед ним картиной и, одновременно, чувствовал себя слишком грязным для такого совершенства линий и форм. Хотелось смыть с себя всю накопившуюся грязь не только за последнее время, но и за все годы жизни. И ему показалось уместным сделать это прямо здесь, в озере. Иначе зачем оно здесь, если не для ритуальных омовений перед служением богу? Поэтому Анум стал снимать с себя и аккуратно складывать на дно лодки свой пустынный наряд: черную выгоревшую на солнце абаю, затем – чуть более насыщенного цвета дишдашу с солевыми иероглифами, нарисованными потом, и, наконец, такую же черную куфию, так надежно оберегавшей лицо от беспощадного солнца. Полностью обнажившись, он аккуратно спрыгнул в прохладную в этот утренний час воду. Она обняла его бережным коконом, нежно слизывая липкость пота и сухость песка. Анум плавал вокруг лодки, то заныривая поглубже и теребя свои черные волосы пальцами, то выныривая на поверхность и ложась на спину, подставляя худой живот и выпирающие ребра под лучи еще мягкого солнца. Испарением жидкости с их поверхности оно вытягивала из его души весь тот сор, что в ней накопился, оставляя ее сиять мерцающей белизной в пустоте покоя.
Анум не знал, сколько времени он провел в воде, но точно немало, потому что подушечки пальцев на его руках сморщились  стали похожи на крошечные пустыни с барханами. Пора было залезать обратно в лодку и плыть дальше, напрямик к небольшой площади перед храмом с золотоверхим обелиском по ее центру. Обрамлена она была высокими пальмами с замершими в неподвижности пушистыми листьями.
Наконец, Анум причалил, и, как был обнаженный, соскочил на пирс. Чистое, молодое, сильное сердце учащенно забилось о ребра, а в солнечном сплетении пульсировал комок возбужденного предвкушения: сейчас что-то будет, сейчас он узнает правду о себе, нужно лишь войти в храм.
***
- Просыпайся давай! Сколько можно спать! Твоя выписка уже готова, а мне еще убраться за тобой нужно! Поднимайся! – больничная санитарка была не слишком вежлива и приветлива.
Анум разлепил глаза и потянулся. По телу разливалась сладкая нега после чудесного сна, что он посмотрел после ухода Матильды. Даже не верилось, что это был всего лишь сон – настолько реальным он казался.
Египтянин откинул одеяло и свесил ноги с больничной койки.
- Говорите, выписка готова?
- Да! Иди к сестрам или врачу, не приставай! Своих дел по горло! – заявила санитарка, сталкивая его с кровати и яростно срывая с нее простынь. Странно, но из складок белой ткани на пол рассыпался песок.
- Ты что тут устроил?! Зачем натащил песка в постель?! Тут тебе не пляж!
- Извините, - пробормотал Анум, с нескрываемым удивлением глядя на сверкающие в лучах солнца песчинки. Откуда они тут?..
Он накинул больничный халат и вышел из из-за ширмы, отделяющей его койку от всех остальных. Нужно идти на сестринский пост, а еще лучше найти врача. Анум вышел в больничный коридор, по которому как раз шла сестра.
- Постойте! Подождите минутку! – поспешил за ней молодой человек, - меня выписывают?
- Да. Ваше состояние удовлетворительно, и мы не имеем возможности и дальше занимать место Вами. Пройдемте со мной, я выдам Вам ваши вещи.
- Спасибо. Я могу поговорить с врачом?
- Нет ничего того, что мог бы рассказать он, и не могла бы я. Спрашивайте.
- Что со мной было?
- Сильнейшее обезвоживание и солнечные ожоги. Но вы на удивление быстро восстановились, все зажило буквально на глазах, пока вы спали.
- Сколько я проспал?
- Около тридцати шести часов.
- И все? Мне ничего не грозит?
- Не переживайте, вы в полном порядке, - наконец, улыбнулась медсестра, - просто больше не попадайте в такие ситуации и берегите себя. Вот ваша выписка.
Анум вернулся в общую палату, зашел за знакомую ширму и быстро переоделся. Вот и все. Но теперь у него появилась цель – поступить на исторический факультет Каирского университета. Он не помнил, что произошло в конце его сегодняшнего сна-яви, но это что-то поселило в нем точное знание своего дальнейшего пути: узнать об условиях поступления в университет; накопить денег для этого в кратчайшие сроки; активно и с задором торговать древностями, так, как он это делал после первого разговора с Матильдой у своего лотка, чтобы оплатить первый год обучения.
Пожалуй, впервые в жизни у него появилась цель, тем более такая ясная и четкая. Он чувствовал, что пока был в храме Тота в прекрасном оазисе посреди пустыни, получил божественное благословение на ее достижение. Теперь он ответственен за нее не только перед собой и фигурой почившего отца, но и перед чем-то неизмеримо большим, чем он, отец, любой другой человек. И он не подведет.