С утра моросило...

С утра моросило.

 
Не ливень, не настоящий дождь, а мелкая, настырная сырость, которая не падает с неба, а будто сочится из самого воздуха. Она висела между деревьями, путалась в голых ветках, садилась на плечи, на лицо, на ствол автомата. Все вокруг было серым, размокшим, тихим. Осень уже вошла в лес по-хозяйски: дорогу занесло мокрым листом, обочины раскисли, трава полегла и потемнела. У самого края, над дорогой, стоял старый дуб — широкий, грузный, с почерневшим от пары пожаров стволом и с отметками от шрапнели, но при этом еще живой и даривший летом густую крону. Под ним обычно и принимали машины.

 
Ждали Улан.

 
Как всегда - продовольствие, боеприпасы, FPV. Обычная работа, от которой уже давно не ждешь ничего. Все это повторялось столько раз, что стало почти бытовым: выйти, встретить, загнать, разгрузить, растащить. Война вообще любит рядиться в обыкновенность. Самое страшное в ней часто приходит не с ревом и не с криком, а между двумя привычными движениями — пока несешь ящик, прикуриваешь, поправляешь автомат на плече.

 
Я вышел к дороге и стал ждать.

 
Смотрел в эту водяную серость, откуда в любой момент могла вынырнуть машина. Где-то наверху с ветки сорвался лист, мокро опустился рядом. Потом второй. Потом еще. Время тянулось вяло, бесцветно. Казалось, даже звук здесь вязнет в сыром воздухе и не долетает до конца.

 
Потом показалась машина.

 
Выскочила неожиданно, будто ее выдавило из этой мороси. Круто завернула, вильнула и юркнула под дуб так, что я еле успел отскочить. Двигатель еще не смолк, а мы уже подтянулись к борту. Все сразу ожило: голоса, короткие команды, тяжелые шаги по грязи, скрежет открываемого кузова. Каждый занялся своим, как это бывает там, где лишние слова давно уже стерлись за ненадобностью.

 
И именно в этот момент послышались выстрелы.

 
Сухие, нервные, недалекие.

 
А следом — жужжание.

 
Тонкое, злое, нарастающее. Звук, который теперь узнается раньше мысли. Еще ничего не успеваешь понять, а тело уже знает: это за тобой.

 
— Воздух! По съебам! — заорал кто-то.

 
Моряк, водитель, сорвался первым - метнулся в сторону кустов, почти нырнул в них. Остальные рассыпались кто куда. Движения были быстрые, рваные, бессмысленно-точные, как у людей, которые давно выучили этот танец и все равно каждый раз надеются не оказаться в его центре.

 
Я отбежал за два толстых дерева, сросшихся у корней и вскинул автомат. Пальцы были холодные, влажные, но работали сами. Где-то между веток мелькнуло движение — быстрое, хищное, чужое.

 
FPV.

 
Я выстрелил короткой очередью. Потом еще. И еще.

 
Мимо.

 
Рядом ударил кто-то другой — тоже мимо.Еще кто то дал длинную очередь - видимо нервишки играют. В такие секунды кажется, что ты стреляешь не в предмет, а в звук, в страх, в собственную обреченность. Эта дрянь мелькнула еще раз среди веток, скользнула в сторону и пропала из глаз.

 
Через мгновение рвануло.

 
В той стороне, куда убежал Моряк.

 
И мир сразу стал пустым.

 
Без всякого пафоса, без громких мыслей - просто внутри что-то оборвалось и провалилось вниз. Даже не страх. Уверенность. Та мгновенная, ледяная уверенность, с которой понимаешь: не успели.

 
Я рванул туда, через мокрый кустарник, через хлещущие по лицу ветки, чувствуя, как берцы скользят по этому жирному чернозему. В рации затрещало, пробилось сквозь помехи:

 
- Центр! Моряку ****а!

 
И от этих слов лес как будто стал еще тише.

 
Я выбежал на тропинку и увидел, как из кустов выходит Моряк.

 
Он шел, пригнув голову, весь облепленный листьями, мелкими ветками, штаны были в грязи. Матерился, отряхивался, ковырял пальцем в ухе, морщился. Лицо было серое, как небо над нами, глаза дикие, но живые.

 
- Да живой я… живой! Нормально все… Радейка, ****ь, в машине осталась… Передайте на Центр, что все хорошо!

 
Я подскочил к нему почти со злостью, как будто он сам был виноват в том, что только что успел умереть у меня в голове.

 
- Стой. Тихо. Давай осмотрим.

 
С него стащили броню. Расстегнули китель. Я провел руками по груди, по бокам, по животу — быстро, цепко, не доверяя ни глазам, ни его словам. Тело было цело. На штанах крови не видно. Но после близкого разрыва всегда есть эта мерзкая неуверенность: а вдруг не заметил, а вдруг где-то уже течет, а он пока еще стоит на адреналине.

 
- Штаны спусти.

 
- Да ты ****улся?

 
- Спусти, говорю.

 
Он выматерился, но все же спустил до колен. Ничего. Ни одной раны. Ни одного осколка. Только ссадина на тыльной стороне ладони. Глубокая, но не смертельная.

 
И тогда он выдохнул. Не воздух - весь тот ужас, который держал внутри последние секунды.

 
- Я понял, что она прямо на меня заходит, - сказал он и усмехнулся какой-то чужой, осипшей усмешкой. - Вскинул автомат... а он заклинил, сука. И всё. Я уже решил - конец. Уже даже... ну, попрощался, короче. Всё. А оно вон как. Только ухо заложило... Водки хочу...

 
Он засмеялся.

 
Смех был короткий, рваный, почти неприличный в этой сырой тишине. Так смеются не от веселья. Так смеются, когда смерть промахнулась в упор и от этого становится не легче, а только муторнее. Потому что ты уже успел поверить в ее точность.

 
Потом они запрыгнули в машину и уехали.

 
Быстро, по-деловому, будто ничего особенного не произошло. Будто не было этого жужжания, не было взрыва в кустах, не было нескольких секунд, за которые один человек успел проститься с жизнью, а остальные — с ним.

 
А я остался стоять под тем дубом.

 
С него все так же падали листья — медленно, беззвучно, один за другим. Морось не кончалась. Она висела над дорогой тусклой пеленой, оседала на плечах, на оружии, на лице. Пахло мокрой корой, землей, гарью и железом. Где-то в стороне шумел потревоженный кустарник, но в целом мир уже сделал вид, что ничего не случилось.

 
И вот это было, наверное, самое неприятное.

 
Не взрыв. Не жужжание. Не крик в рации.

 
А то, как быстро все возвращается на свои места. Как лес снова становится просто лесом. Как дождь снова становится просто дождем. Как человек, которого ты уже мысленно похоронил, стоит рядом, матерится, трогает заложенное ухо и просит водки.

 
Я смотрел на пустую дорогу, на мокрую колею, на черные корни дуба, расползшиеся по земле, как старые жилы, и думал только об одном:

 
Смерть здесь почти никогда не выглядит величественно.

 
Чаще всего она приходит вот так — сквозь морось, под шорох опадающих листьев, в суете разгрузки, между коробкой с тушенкой и ящиком боеприпасов. Подлетает, жужжит, выбирает одного из вас, почти берет его — и вдруг почему-то отпускает.

 
Без причины. Без смысла. Без объяснений.