Покровский узел. Глава 9

Глава 9. Петля затягивается
Жадовский мёртвой, предсмертной хваткой держал Матвея за плечи, тяжело, с хрипом дыша ему прямо в лицо перегаром и сыростью. Его блуждающий, воспаленный взгляд скользнул вниз, по странной одежде чужака, и барин безошибочно запустил костлявую руку в карман джинсов Матвея, нащупав тяжёлый прохладный металл.
Он резко, с торжествующим воплем выдернул хронометр наружу. Плотная ткань защитного платка слетела, и в полумраке промёрзшего сарая выгравированные дубовые листья на крышке часов тускло, но призывно блеснули в желтоватом, колеблющемся свете керосиновой лампы.
— Успел... — выдохнул Жадовский, и на его измождённом, лишенном разума лице расплылась жуткая, безумная улыбка. — До Покрова успел! Мои! Снова мои! Время опять моё!
Барин бережно, словно величайшую, священную реликвию, прижал хронометр к грязной груди, а затем резко, по-звериному обернулся к замершим у дверей людям.
— Все вон! — яростно рявкнул он, брызжа слюной. — Пошли прочь, псы! Стёпка, марийца на мороз выкинь, пусть сдыхает в сугробе. В сарае останешься только ты, Порфирий.
Остальные объездчики и насмерть напуганный приказчик Степан Егорыч поспешно, пятясь, вымелись наружу, уволакивая по ледяной грязи обмякшее, окровавленное тело пленного черемиса. В полумраке сарая остался лишь Порфирий — огромный, рябой детина с налитыми кровью, пустыми глазами прирожденного палача.
Жадовский медленно повернулся к Матвею, злорадно прищурился и протянул Порфирию руку, в которой намертво зажал часы:
— Дотронься, Порфиша. Клади ладонь на корпус. Ну же, смелей!
Большой, мозолистый, покрытый старыми шрамами палец объездчика лёг на раскалённый от чужого присутствия латунный сплав. По доскам сарая пронёсся едва слышный, вибрирующий, ультразвуковой гул. Порфирий судорожно моргнул, его тяжелая челюсть отвисла, а пустые глаза наконец-то сфокусировались прямо на Матвее. Пространственная магия часов по воле обезумевшего хозяина открыла парня из будущего ещё для одного свидетеля.
— Батюшка... — испуганно пробормотал Порфирий, неловко крестясь свободной левой рукой. — Это кто ж такой будет? В портах чудных, не по-нашему скроенных... Демон?
— Учи зверя, Порфиша, — тихо, с садистским наслаждением приказал Жадовский, упиваясь властью. — Поучи его как следует, чтоб знал, тварь, как в чужое, барское время соваться. Только лицо не трогай. Бей по дыху.
Огромный, как чугунный утюг, кулак объездчика без малейшего промедления с глухим, страшным звуком врезался Матвею под дых. Воздух мгновенно, со свистом вылетел из лёгких, в глазах ослепительно потемнело, и парень тяжело повалился на колени, хватая ртом холодный, пахнущий керосином воздух. Порфирий методично, тяжело нанёс ещё несколько сокрушительных ударов подкованным сапогом по рёбрам, заставив Матвея скорчиться на гнилой, промёрзшей соломе.
— Хватит. Пошёл вон, карауль у ворот, — брезгливо бросил барин.
Палач низко поклонился и молча вышел, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.
Матвей лежал на боку, задыхаясь, кашляя и чувствуя, как каждая мышца отзывается острой, невыносимой болью. Инженерный расчет подвел его — он оказался заперт в прошлом. Жадовский пнул ногой пустой деревянный ящик, вальяжно устроился на нём, как на троне, и приложился к горлышку бутылки. Наслаждаясь своей абсолютной победой, он посмотрел на избитого парня сверху вниз и хрипло, торжествующе расхохотался.
Барин издевательски покачал головой, разглядывая кроссовки и куртку Матвея:
— Да ты же мальчишка, щенок из грядущего. С такой великой вещью в руках — и пальцем пошевелить не умеешь! Не знаешь и сотой доли того, что этот хронометр может!
Жадовский нежно, почти любовно погладил крышку часов с дубовыми листьями:
— Я ведь благодаря им, милый мой, из любой петли, из любого судейского капкана сухим выходил. Наперёд знал, какие бумаги уфимское земство подпишет, какие цены купцы на Бирской пристани выставят, где махинацию провернуть, чтоб казначейство и глазом не повело. Каждое тайное слово конкурентов заранее слышал! Столько золота поднял, что уездные чины мне в ноги кланялись. Я неуловим был, как сам черт! Да вот беда... старый вор пронюхал, откуда у барина фарт. Украл, скотина. А без часов мне отсюда ходу нет. Я ведь знаю, что до Покрова мне кровь из носу уехать надо, бросить этот чертов Ангасякский завод... Без них не хотел. Но теперь всё! Собрано золото. Лошади у крыльца запряжены. Теперь я...
Договорить барин не успел.
Снаружи, прямо у дверей сарая, раздался грозный, лавинообразный топот множества копыт, яростные крики, конское ржание и звонкий, приказной лязг жандармских сабель. Дверь сарая с треском и грохотом распахнулась от удара ноги, и внутрь ворвался клубящийся морозный воздух вместе с отрядом вооружённых людей в строгих синих шинелях. Возглавлял их высокий, затянутый в портупеи чиновник из Санкт-Петербурга с министерским предписанием в руке.
— Помещик Жадовский! — громогласно, на весь двор объявил чиновник, разворачивая плотную бумагу с большой сургучной печатью. — Именным указом Его Императорского Величества вы объявляетесь арестованным за бесчинства, зверские истязания крестьян и финансовые махинации! Сдать оружие!
Жадовский мгновенно вскочил, его лицо побелело, став землисто-серым, а бутылка вина с грохотом разбилась о доски пола, заливая солому багровой жидкостью.
— Как... так рано?! — безумно, заикаясь, пролепетал он, дико оглядываясь по сторонам. — Нарочные из Уфы должны были только после Покрова... Кто?! Кто донёс?!
Из-за широких спин жандармов вперёд робко, но уверенно вышел молодой парень. Его домотканая рубаха была изодрана, лицо испачкано сажей, но взгляд горел непоколебимой решимостью. Это был Николай. Прадед. Молодчик не просто сбежал из села, спасая свою шкуру, — он на пределе сил бросился к Казанскому тракту, перехватил шедшую в Сибирь государственную следственную комиссию и привёл её прямо к барскому логову на сутки раньше срока.
Николай сразу же перевёл взгляд в тёмный угол сарая. Напрягая зрение сквозь пелену временных искажений, Колька снова чётко увидел Матвея.
Жандармы уже крутили буйного, истошно кричащего барина, заламывая ему руки за спину. В поднявшейся суматохе, толкотне и криках Николай, ловко протиснувшись мимо конвоя, на секунду перехватил запястье Жадовского. С удивительной, молниеносной ловкостью вора парень вырвал старинные часы из слабеющих, скрюченных пальцев помещика и, даже не глядя, точным, коротким движением швырнул их через весь сарай — прямо в угол, в руки Матвею.
— Спасайся! — одними губами, беззвучно прошептал Колька, подмигнув на прощание парню из будущего.