Глава 13. Как сапожки превратили меня в Снегурочку

— Сапожки не отдам. Я сама буду Снегурочкой.

Слова эти прозвучали тихо, почти шёпотом, но с такой железобетонной твёрдостью, чтобы услышали все. И повисли в воздухе. А я стояла, сжав кулачки, и чувствовала, как внутри меня трепещет не страх — о нет! — а упрямая, обжигающая, до слёз в глазах смелость.

Мне было всего пять, но в тот самый миг весь необъятный мир сузился до пары дивных синих сапожек. На них красовался узор, точь-в-точь как морозная роспись на картинке, а опушка была белой-белой, пушистой, как самый настоящий снег. Застёжки сияли, словно два осколка зимнего неба, и были моим личным, осязаемым чудом. Сапожки были моим талисманом. И расставаться с ними я не собиралась ни за какие коврижки.

Это там, в далёкой заморской Америке, Санта-Клаус вершит свои чудеса в гордом одиночестве. А у нас на просторах — извольте! Рядом с величавым, пахнущим морозом и хвойной смолой Дедом Морозом всегда ступает его внучка. Наша история — она всегда про дуэт. В ней могучая сила зимы неотделима от её нежной, хрупкой и трепетной души. И какая же девочка, скажите на милость, хоть раз в жизни не замирала в сладкой тоске, мечтая примерить эту роль — стать той самой зимней волшебницей, по чьему мановению на лесной красавице загораются заветные огоньки?

Судьба потом ещё трижды дарила мне эту роль, но самым настоящим, подлинным чудом остался тот самый, первый выход. В то время дефицитные вещи сковывали наш быт крепче любого мороза. Красивые вещи было трудно достать: их берегли пуще глаза, передавали из рук в руки, о них шептали исключительно с благоговейным придыханием. И вдруг у меня появилось это сокровище — настоящие, «импортные» сапожки. До сих пор для меня загадка, какими судьбами родители раздобыли эту красоту. Может, помогли добрые знакомые, может, отстояли бесконечную, до обмороков, очередь, а может, им просто улыбнулась ангельская удача в тот редкий день, когда на прилавок «выбросили» нечто заграничное.

И вот на эту заветную роль Снегурочки прочили вовсе не меня, а Нину — мою одногруппницу и дочку нашей воспитательницы. Казалось, всё было решено за закрытыми дверями: статус девочки делал её бесспорной фавориткой. Наша воспитательница, Марина Леонидовна, предложила одолжить Ниночке мои драгоценные сапожки. «Поделися, дескать, с подружкой».

Я была девочкой тихой, застенчивой, чаще всего стоявшей в сторонке. Но в тот миг во мне проснулся кто-то другой — упрямый и цепкий дух, о котором мама иногда шутила: «Ох, уж эти купеческие гены деда!»

Марина Леонидовна, присела передо мной на корточки, заглянула прямо в душу своими добрыми глазами и мягко-мягко проворковала:
— Ну что ты, Гуля, неужто для подружки жалко? Они же так подходят Ниночке для роли Снегурочки.

А я, чувствуя, как внутри меня всё ходуном ходит от собственной неслыханной дерзости, только упрямо качала головой:
— Нет. Я сама хочу быть Снегурочкой. И в этих сапожках.

— А если без них? — попыталась она выторговать хоть какую-то лазейку.

Но я стояла на своем, как скала.
— Тогда никто не будет. Или я — или никто.

Звучало это, конечно, нелепо — ультиматум пятилетнего ребёнка, произнесённый с серьёзностью взрослого.

Видимо, эта внезапная твёрдость, эта маленькая буря в тихом омуте, так поразила взрослых, что они переглянулись, улыбнулись и согласно кивнули:
— Ладно. Пусть будет по-твоему. Ты — наша Снегурочка.

Так, благодаря упрямству и паре импортных сапожек, я получила то, о чём грезила каждая девчонка в группе.

Меня наряжали, как принцессу перед коронацией. Марина Леонидовна, тяжело вздохнув, водрузила мне на голову корону. Бусинки на ней дрожали, рассыпая по стенам крошечные радуги, стоило мне только вздохнуть. Платье, сшитое из тумана и щедрой порции блесток, казалось невесомым. Я двигалась — и вокруг меня оседала звездная пыль. Белый пояс стягивал талию, а на ногах гордо сияли те самые сапожки с пряжками — неоспоримое доказательство того, что чудеса случаются, если как следует потопать ножкой.

Когда я вошла в зал, воцарилась тишина. Даже гирлянды, казалось, притихли, чтобы не мешать моему триумфу. Я шла медленно, с высоко поднятым подбородком, чувствуя себя настоящей внучкой Деда Мороза. В голове пульсировала одна мысль: «Главное — не чихнуть. Иначе всё величие разлетится, как конфетти».

Дети и взрослые смотрели на меня с таким благоговением, будто я только что сошла с небес. Кто-то шепнул: «Смотри, она даже не моргает!» — будто это и был главный признак волшебства.

В разгар праздника в центр хоровода вышел Серёжа из нашей группы. С лицом серьёзным и немного печальным, словно он хранил важную тайну. Он остановился напротив, протянул руку и тихо, но очень искренне произнёс:
— Давай будем веселиться вместе, Снегурочка?

Я на миг растерялась. До этой секунды я ощущала себя недосягаемой, холодной и величественной, как сказочная героиня, которая не снисходит до простых разговоров. А тут меня позвали просто поиграть. Это было неожиданно… и почему-то очень приятно.

— Ну… ладно, — пробормотала я, стараясь сохранить хотя бы каплю царственности, и осторожно вложила свою ладошку в его.

Мы пошли по кругу. Так же медленно, как я шла раньше, но теперь это было не одинокое шествие под взглядами зала, а маленький союз посреди праздника. Серёжа, решив, что раз уж он пригласил Снегурочку, то должен вести себя как рыцарь, даже слегка наклонил голову, будто кланялся зрителям. Мне стало смешно, но я сдержалась — роль требовала серьёзности.

Тот новогодний утренник гремел так оглушительно, что, казалось, город за стенами детского сада затаил дыхание. А внутри, в актовом зале, всё жило по своим законам: гирлянды мигали, споря, кто ярче, а воздух густо пах мандаринами и терпким, смолистым духом хвои. Огромная ёлка, увешанная стеклянными шарами и серебряным дождиком, стояла, словно строгая королева, следя, чтобы никто не нарушал волшебство.

Я стояла в самом центре зала, гордая, как именинный пирог, в своих любимых сапожках. На них красовались пряжки — блестящие, наглые, при каждом шаге издававшие звонкое «дзинь-дзинь». Этот звук был для меня важнее любых слов: он подтверждал, что я — самая настоящая, самая подлинная Снегурочка на свете. Внутри всё трепетало, как робкое пламя свечи на сквозняке, но не гасло, а разгоралось, наполняя меня странным, почти электрическим восторгом. Каждый взгляд, каждый восторженный хлопок в ладоши подпитывал это чувство, и я была абсолютно уверена: я — волшебная, я — незаменимая, я — важнее, чем сама ёлка, усыпанная стеклянными шарами. По крайней мере, в тот миг мне казалось именно так.

А потом хоровод рассыпался, как бусины с порванной нитки. Ко мне со всех сторон бросились «зайчики» и «снежинки». Кто-то кружился рядом, кто-то заговорщически шептал: «Ты самая красивая!», а кто-то робко тянулся к подолу моего платья, будто это была мантия феи, способная исполнить любое, самое заветное желание. Одна кроха, совсем еще несмышленыш, прижалась к моему боку, заглянула в глаза и с искренним испугом прошептала: «А ты… ты правда не растаешь?»

Вокруг нас, взмахивая бумажными крыльями, кружились снежинки. Я то исчезала в этом сверкающем, шумном водовороте, то снова появлялась, словно сама зима затеяла со мной игру в прятки, и в этом не было ничего, кроме чистого, звенящего счастья.

К тому времени я знала сценарий так, будто он был написан не воспитательницей Мариной Леонидовной, а лично мною, в приступе великого вдохновения. Каждое слово, каждый жест — всё было выверено до миллиметра. Я уже научилась делать ту самую, магическую паузу, от которой зал замирал, а потом дружно ахал, и растягивать губы в улыбке, заставляя всех вокруг — от строгих мам до вечно ворчливых пап — улыбаться в ответ. Это был мой звёздный час, вершина моей детсадовской карьеры. В тот день я впервые поняла: я не просто девочка в ватных косах, я — героиня. Пусть даже героиня истории, которая длится всего один час и заканчивается торжественным вручением кулька с карамельками.

— Ну-ка, Снегурочка, ещё разок стишок! — вопили мальчишки с первых рядов, подпрыгивая на стульчиках так, что те сердито и жалобно постукивали по паркету.
— Пусть она споёт! Пусть споёт! — вторили им другие, и голоса сливались в один густой, нетерпеливый гул, похожий на жужжание огромного пчелиного роя, облепившего цветущую акацию.

Я улыбалась, кланялась, снова и снова выводила заученные строчки. И с каждым разом уверенность во мне крепла, расправлялась, как крылья у птенца, который вдруг, к собственному изумлению, обнаружил, что умеет летать. Казалось, стоит только захотеть — и ёлочные огоньки вспыхнут ярче.

И, конечно, я до сих пор помню ту песенку. Она впечаталась в память намертво, как сургучная печать на старом письме. Стоит календарю перелистнуть лист на декабрь, как в голове сам собой всплывает этот мотив, а вместе с ним — густой, пьянящий запах мандаринов, шорох колючей мишуры и твёрдая, как гранит, уверенность: чудо обязательно случится, если только надеть правильные, нарядные сапожки.

«К нам в страну пришёл сегодня
Шумный праздник новогодний!
Новый год, Новый год у ворот!
Баба снежная не тает,
Попугай не улетает,
Выше всех крокодил
На сучок угодил.
Новый год пришёл, Новый год пришёл,
Новый год, Новый год у ворот!»

А потом наступил он — момент истины. Из-за ширмы, тяжело ступая и гулко постукивая посохом, вышел Дед Мороз. Посох его выбивал ритм самого праздника: «тук-тук», — и в этом звуке было столько торжественности, что даже самые отъявленные сорванцы, вечно ёрзающие на стульях, замерли, боясь дышать. Дед Мороз вещал о чудесах, о победе добра над всякой неправдой, и я верила ему безоговорочно. Верила до той самой секунды, пока из-под тяжёлого подола шубы не выглянули они — знакомые до боли туфли на невысоком каблуке. Коричневые, с чуть сбитыми мысами, они выглядели до того усталыми, будто сами тяготились этой взрослой суетой.

Я знала эти туфли. Я видела их сотни раз в кабинете заведующей.

И мир вдруг поблек. Гирлянды разом превратились в обычные, мигающие невпопад лампочки, ёлка — в колючее дерево, которому, кажется, было неловко от нагромождения мишуры, а волшебство истончилось, как старая марля, сквозь которую проглядывала скучная, пыльная реальность.

«Это же Роза Марковна…» — пронеслось в голове. И стало горько, как от ложки перебродившего варенья. Дед Мороз продолжал греметь басом, а я стояла, чувствуя, как внутри оседает, словно пепел от бенгальского огня, моя детская уверенность.

Ко мне тихонько подошла воспитательница. Наклонилась, коснулась губами уха и прошептала, заговорщически и тепло:
— Ты так здорово играешь, будто и правда из сказки. Я сама чуть не поверила. Ну, почти. Только один раз ты вместо «снежинки» сказала «пружинки» — но это даже мило. Дети смеялись, потому что было забавно, а не потому что плохо.

Я слабо улыбнулась, но в груди уже ворочалось что-то новое, непривычное. Не обида, нет. А тихое, взрослое понимание. Словно внутри щёлкнула застежка на тугих сапожках: вот ты была в сказке, а вот — уже стоишь на пороге настоящей жизни, где всё по-другому.

Так, в пять лет, я внезапно. разуверилась в том, что чудеса приходят сами по себе, и впервые поняла: за каждое мгновение восторга рано или поздно приходится платить кусочком детской веры.