Тюремные записки. Хулия

Тюремные записки. Хулия

Хулия — это не ругательство. Хотя человек, который впервые слышит это слово, вполне может так подумать.

В израильской тюрьме хулия — это, говоря привычным тюремным языком, шныри. Они занимаются уборкой барака, работают на раздаче еды. Через них проходят обычные бытовые дела, из которых и состоит значительная часть арестантского дня.

И вот что мне запомнилось: борзо они себя вели.

Казалось бы, убираешь барак, раздаёшь еду. Работа нужная, никто не спорит. В тесном помещении без уборки быстро станет плохо всем. И еда сама по тарелкам не разойдётся. Но откуда при этом такой гонор?

Смотришь порой и думаешь: ты сейчас обед раздаёшь или судьбы решаешь?

В тюрьме особенно заметно, как человек распоряжается даже самой маленькой возможностью командовать. На свободе на такой тон можно рукой махнуть и уйти. А здесь вы каждый день в одном бараке. Завтра снова встретитесь на той же раздаче.

Поэтому и запоминаются эти интонации. Иногда уже не столь важно, что человек сказал. Важно, с каким видом он это произнёс. Будто ты пришёл к нему домой без приглашения и ещё попросил поесть.

За всех говорить не буду. Я пишу о тех, кого сам видел и запомнил. Но эта борзость у меня со словом «хулия» связалась крепко.

Само слово не ругательство. А вот после общения с некоторыми его представителями ругаться хотелось.
У хулии в израильской тюрьме почти весь день открыто. Пока остальные сидят взаперти, эти ходят по своим делам. Через них арестанты передают какие-то вещи. Поэтому общение с ними одним обедом и уборкой не ограничивается.

Часто хулия занимались наркотиками, барбитурой. Я это видел, и не раз. Сам имел с ними дела — покупал у них наркотики. Так что рассказываю о том, в чём сам участвовал.

Да, шныри. А дружить с ними приходилось. Ну или хотя бы делать вид, что дружишь.

И вот тут вся моя усмешка по поводу их положения упирается в простой вопрос: а сам-то ты к кому шёл, когда тебе что-то требовалось? К ним и шёл. Их борзость мне не нравилась, но пользоваться их возможностями это не мешало.

Даже овощи, лук — и те были дефицитом. На свободе трудно представить, что обыкновенная луковица может стать поводом для зависти. А в тюрьме запросто.

У шнырей с этим всё было по-другому. У них, казалось, всегда всё находилось. Со мной делились. Другие смотрели с завистью. Я эти взгляды помню.

Получается, я тоже был участником этого порядка. Мог говорить: «Да кто они такие?» — а сам получал то, чего у других не было. И в тот момент меня это вполне устраивало.

В тюрьме вообще места мало, людей много. Все друг у друга перед глазами. Кто с кем разговаривает, кому что передали, с кем поделились, а мимо кого прошли — всё замечают. Своей жизни у человека осталось немного, зато чужая постоянно рядом.

Поэтому даже лук становился событием. Один получил, другой увидел, третий спросил, почему ему не дали. И дальше вам всем оставаться в том же тесном помещении.

Вот в этой тесноте и приходилось выстраивать отношения. С кем-то по-человечески, с кем-то из необходимости. А иногда уже и сам не очень понимал, где дружба, а где вы просто нужны друг другу.


Когда вспоминаю хулию, вижу, сколько всего в тюрьме зависело от повседневного быта. Уборка, еда, передача какой-нибудь вещи — каждый день тебе что-то нужно. И рядом есть человек, который может помочь. Или пройти мимо.

Отсюда и отношения. Где-то настоящие, где-то вынужденные. Поздороваться, поговорить, стерпеть неприятный тон. Сегодня тебе ничего не надо, а завтра понадобится.

Я уже говорил: со мной делились. Овощами, луком, тем, чего другим не хватало. И я принимал. Видел чужую зависть, но от своей доли не отказывался.

Легко было бы сейчас написать только об их борзости. О том, как они пользовались своим положением. Только тогда пришлось бы промолчать о себе. О том, что я сам покупал у них наркотики. Что поддерживал отношения, потому что мне это было нужно. Что порой делал вид, будто не замечаю того, что в другое время меня раздражало.

Слово «шнырь» произнести легко. А потом стоишь и ждёшь, сможет ли этот самый шнырь что-то для тебя достать.

Вот это я тоже помню.

При этом они убирали за нами, раздавали нам еду. Обычная работа, которую кто-то должен был делать. Но вокруг неё возникало столько отношений, обид и расчётов, что порой сама работа уже уходила на второй план. Начиналось выяснение: кому дали, кому не дали, с кем поговорили по-хорошему, на кого рявкнули.

В тесноте всё это чувствовалось особенно остро. Отойти толком некуда. Человека, который тебя раздражает, через час снова увидишь. И завтра увидишь. Приходилось уживаться, договариваться, иногда молчать.

Не стану теперь изображать себя сторонним наблюдателем. Я жил в этом бараке вместе со всеми. Завидовал ли кто-то мне из-за лука — я ел этот лук. Возмущался ли я поведением хулии — всё равно обращался к ним, когда было нужно.

Поэтому и записываю обе стороны. Иначе получился бы удобный рассказ, в котором все вокруг хитрые и борзые, а я один всё понимал.

Нет. Я тоже приспосабливался. Пользовался знакомствами. Где-то дружил, где-то делал вид.

На свободе покупаешь лук и едва ли вообще о нём думаешь. А я вот спустя годы вспоминаю, кто в тюрьме со мной им делился.

Значит, так мы там жили, что даже это осталось в памяти.