И день прошёл и день грядёт. 3-5

5.

  Ночь была светлой и беспокойной для всех, никто долго не мог заснуть. Захар лежал, задумчиво уставившись в потолок, Сафрон попытался с ним заговорить, но он отвечал односложно, в конце концов, повернулся лицом к стене, бросив устало: «Давай, покемарим немного, спокойной ночи, брат». Улыбнувшись, Сафрон пожелал ему спокойной ночи, хорошо зная, что если друга что-то проняло, он становится задумчивым, нервным, уходит в себя и лучше какое-то время его не трогать. О причине такого настроения Захара он догадывался.

  Но не только он заметил то, как Захар нежно и ласково, а порой даже зачарованно, смотрел на Любашу, как стал услужлив и робок. В какой-то момент Сафрону подумалось, что видит Захара, которого не знает. Конечно же, мление Захара сразу заметили мать и бабушка с её соколиным взором. Ухаживая за гостями, Тамара Мурадовна между делом бросала улыбчивые взгляды на дочь, да и Клавдия Дмитриевна поглядывала на внучку усмешливо, но с нежным обожанием. Пару раз она с дочерью понимающе переглянулись.

  А Любаша, разгладив в детской покрывала на кроватях сестёр, бесцельно походила по комнате, постояла у окна, глядя в светлое небо, и присела на кровать. Она смотрела на кровати сестёр и ей вспоминались их проказы, бесконечные разговоры о дне прошедшем, чудился заливистый смех Нади и спокойный голос их любимицы и умницы Верочки, красочно рассказывающей им содержание очередной прочитанной ею книги.
 
 Они слушали её затаив дыхание, а она, маленькая, переспрашивала Верочку, когда не понимала какие-то выражения; ей виделась молодая красивая мама, целующая их и желающая спокойной ночи, как она тихо входила в два, три часа ночи, а они, замирали, делая вид, что спят. Мама пыталась строго сказать: «Девочки, пора уже спать», но строгость у неё не выходила. Улыбка сквозила в голосе и тогда они вскакивали, бежали к ней, как котята к кошке, и целовали, целовали, целовали, целовали, а на её лице блестели счастливые слёзы. У Любаши что-то булькнуло в горле, давящая теснота сдавила грудь, конвульсивно всхлипнув, она закрыла лицо руками, и, проговорив: «Этого никогда уже не будет, никогда, никогда!» разрыдалась.
 

  Она рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Но утомление суетного дня сказывалось. Она легла на спину, глядела в потолок, помаргивая влажными ресницами, глаза смыкались. Ещё минута, другая и она, сомлев, вздохнула и уснула. Ей снился сон. Она плыла в лодке с Захаром, им было весело. Захар, сильный и мускулистый, грёб, лодка неслась по водной глади к горизонту, где из воды выступало оранжевое солнце, окрашивая воду в ароматный апельсиновый сок. Когда солнце, с весёлыми глазами, как в книжках для детей. повисло на водой, Захар бросил вёсла, они смеялись, а лодка сама неслась к горизонту.

  Тамара раза три приходила к Агнессе пошептаться на минуту-другую и, наконец, извинившись, ушла к матери. По всему, она вымоталась за этот беспокойный день, полный хлопот и испорченного настроения приездом мужа. Чувствуя её настроение, поцеловав её в лоб, Агнесса пожелала ей спокойной ночи.
 
  Сама же заснуть не могла. Думала о том, как круто изменилась её жизнь от встречи с Сафроном, какое счастье быть рядом с прекрасными людьми, которые принимают тебя с открытым сердцем, не говорят штампами, не придумывают отговорок в разговоре не бегают глазами, не подлаживаются под собеседника, и могут слушать других, а ты с двух их слов, проникаешься к ним доверием.
Ей неожиданно вспомнилась весёлая реплика Клавдии Дмитриевны про её ночной вылазке с подругами в ночь Ивана Купалы, она даже нарисовала в голове красочную картину с собой обнажённой среди папоротников, а перед глазами неожиданно встали кусты у забора, и она уже не могла ни о чём другом думать. «Я хочу ребёнка, а такой ночи, которая бывает раз в году, у меня больше никогда не будет. Будто всё специально сошлось, я видела радугу, а теперь ещё и папоротник в ночь Ивана Купалы, — билась в голове навязчивая идея, — я должна непременно пойти, загадать моё самое горячее желание на исполнение. Умыться росой, не упустить этот единственный шанс! В чём же дело?! Тихо проберусь к забору, все спят, никто не узнает. А хотя бы и узнают? Пусть посмеются надо мной!» 

  Она тихо встала, глянула в окно. Небо светлело, стояла изумительная тишина. Где-то проснувшийся петух не по будильнику подал хриплый голос, коротко просвистела далёкая электричка, рыкнул сонно соседский пёс, коротко хохотнула на близкой реке чайка, «Пора, — прошептала она и в ночной сорочке, взяв в руки тапочки, чтобы не шуметь, босиком, на цыпочках вышла в прихожую. Осторожно открыв дверь, ступила на покрытые росой ступени, надела тапочки и по влажной, выложенной плиткой дорожке, пошла к цветнику, но остановилась, испуганно вздрогнув, повернувшись на изумлённый шёпот Любаши: «Агнесса! Вы в порядке?»
За открытыми окнами комнаты стояла Любаша в ночной сорочке. Агнесса приложила палец к губам: «Тс-с, Любаша, тихо, тихо, ты что не спишь?» — «Не знаю, вдруг проснулась» — «Иди сюда, тебе это тоже не помешает, красавица». Лёгким ветерком Любаша слетела из окна на дорожку, заворожённо глядя на Агнессу, а она взяла её за руку, шепча на ухо: «Помнишь, бабушка говорили сегодня о ночи Ивана Купалы? Такая ночь бывает только раз в году, лапонька. Загадай желание, только не на последний айфон, это всё проходящее, загадай, что-то важное для себя, важное для женщины, для будущей счастливой жизни».

  У кустов папоротника они остановились. Влажные стебли были похожи на мифические египетские опахала. «Как жаль, что он не цветёт, — прошептала Агнесса, — загадывай желание, только одно, самое заветное». Любаша на мгновенье задумалась и закивала, жадно глядя ей в лицо. «А теперь делай, как я, — Агнесса наклонилась к кусту, собрала в ладони росу с листьев, приложила руки к лицу, воскликнув: «Боже мой, как приятно!» Любаша зачарованно сделала также, они повторили омовение ещё несколько раз. Взяв Любашу за руку, Агнесса прошла с ней к дому, шепнув ей у окна: «А теперь спать, теперь всё непременно сбудется. Никому не говори, пусть это будет нашей с тобой тайной». Она помогла Любаше влезть в окно, послав воздушный поцелуй, вернулась в дом и скользнула под одеяло. Через минуту сон унёс её в своих мягких и тёплых объятьях.
— — —

  Всем дали выспаться, но Захар проснулся, когда все ещё спали. Бесцельно побродив по участку, закурив, он уселся в беседке. Появившаяся Тамара Мурадовна удивлённо поинтересовалась, почему он так рано встал, не беспокоило ли его что-то. Смущаясь, он пробормотал, мол, всё прекрасно, он всегда встаёт рано. Посмотрев на него изучающе, она рассмеялась: «Замечательно, мужские руки мне понадобятся. Залей самовар водой и разожги». После он толок грецкие орехи в ступке (Тамара Мурадовна собиралась приготовить пахлаву), нарезал сыр, колбасу, ветчину, помогал сервировать стол, они разговорились.
 
  Она расспрашивала его о родителях, учёбе, о знакомстве с Сафроном, о его впечатлении от Баку. В начале он тушевался, но она вела себя так непринуждённо и просто, что разговорился, а она, — прилежная ученица мудрой матери, слушая его и наблюдая за ним, мысленно составляла его психологический портрет, а он складывался довольно приятным. Самовар закипел, заварив чай в большом чайнике, она стала укутывать его в полотенце, но обернулась, услышав голоса Агнессы и Сафрона.
—  Доброе утро, Тамарочка! — обнимая её и целуя, воскликнула Агнесса, — чем помочь, душа моя?
— Захар уже помог, — рассмеялась Тамара, любуясь её прекрасным цветом лица и сияющими глазами, — счастливой будет его жена, встаёт ни свет, ни заря, руки работящие, голова не по годам здравая.
Сафрон переглянулся с Агнессой.
— То, что он голова, Сократ на максималках, — непреложный факт, я в этом много раз убеждался.  Но только что-то, брат, загрустил, квёлый такой. Не выспался? — рассмеялся Сафрон.
Захар пожал плечами.
 — Одни спят, другие работают. Каждому своё, было написано на воротах одного не бюрократического заведения.

  Все расхохотались, и в этот миг на пороге, томно потягиваясь ,появилась заспанная Любаша, весело прозвенев колокольчиком:
— Народ, доброе утро, а чего вы тут делаете?
И тут же, вприпрыжку слетев с крыльца, как ребёнок, подбежала к матери, расцеловав со словами: «Доброе утро, самая лучшая мама в мире», бросилась к Агнессе со словами: «Доброе утро, Агнессочка» и прижалась к её груди головой, Агнесса рассмеялась, целуя её в голову. Любаша повернулась к матери: «Мам, чем помочь?» Тамара Мурадовна не могла скрыть своего изумления, да и на всех лицах, за исключением улыбающейся Агнессы, бродило удивление, невольно все переглянулись.  Но ещё большее удивление реакция Любаши вызвала у глазастого Захара: он хорошо помнил, что вчера Любаша почти не общалась с Агнессой, а сегодняшние их обнимашки выглядели такими поразительно доверительными, будто они давно на дружеской ноге. Он бросил взгляд на Сафрона, но и у того на лице было раздумье, хотя он и улыбался.
— Что это с вами? — оглядела всех Любаша, — вы в замри играете? Так чем помочь, мам?

  Тамара Мурадовна, сдерживая смех, взяла себя в руки.
— Мне Захар уже помог, пойду, гляну в духовку на пахлаву и маму прикачу, рассаживайтесь, закусите. 
Минут через пятнадцать она появилась с матерью. Компания встала из-за стола, приветствуя Клавдию Дмитриевну, Любаша подбежала к бабушке, обняла, старуха погладила её по голове: «Доброе утро, стрекоза».
— Сядьте вы уже наконец, — сказала она, — стоите, как депутаты перед Брежневым. У меня столько наград нет, но есть одна особо важная, хе-хе, я пережила орденоносца и вижу перед собой родные лица, даст Бог, доживу до внуков. Как спалось, господа гости?
Под их нестройный и весёлый ответ, она перекрестилась.
— Вот и прекрасно. Какой аромат! Чудная у тебя пахлава вышла, доченька, Мурад мой говорил в таких случаях, царствие ему небесное: «В ро;те тает» и смеялся, да, родной мой всегда заразительно смеялся при этом. Так вы, значит, к Голубятниковым? Передавайте привет Сергею Андреевичу и супруге, от нас ему подарочек передадите, подсластите праздник. Тамара, завернёшь пахлавы Голубятниковым и бутылочку присовокупи.

  Она обвела компанию взглядом, остановив его на Агнессе.
— Не будешь возражать, если я тебя Аганей буду называть, а то Агнесса, баронесса, стюардесса.
Все расхотались, Агнесса, рассмеялась.
— В школе меня все школьные поэты склоняли, один раз даже дурандессой обозвали.
— Хорошее у тебя имя, памятное для меня из юности, я буду называть тебя мягче, проще, по-матерински Аганей.
— О, Клавдия Дмитриевна! Я буду только рада! Так ласково звучит, по-домашнему —
 Аганя, — прижала руки к груди Агнесса.
— И вот что, Аганя… Сафрон — мой сынок, мы его приняли в семью без голосования, хе-хе, и обсуждения в третьем чтении. Только глупые вопросы обсуждают в трёх чтениях. Господь Моисею дал десять заповедей раз и навсегда без обсуждений. Ты теперь тоже наша дочь и в обиду тебя не дадим, наш дом — твой дом…
Неожиданно рассмеявшись, она вставила:
— Недавно доченька нашла значение моего имени. Про меня написано, что Клавдия отличается быстрыми и резкими суждениями и для неё важно именно первое впечатление, а если оно окажется отрицательным, то его исправить будет практически нереально.  И, кстати, моё имя переводится, как хромоножка, но это, хе-хе, судьба перенесла на мою старость, а в институте все девки завидовали моим стройным ножкам. Между прочим, сказано ещё, что аргументы в пользу исправления своего суждения Клавдия не принимает.


  Завтрак прошёл весело и непринуждённо. Любаша опять сидела рядом с Захаром, он ухаживал за ней, но в этот раз был раскован, разошёлся, рассказывал анекдоты. Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна смеялись, но слежка, продолжалась — взгляды их останавливались на заливисто хохотавшей Любаше, отмечая, как сияют её глазки, как ласково смотрит она на Захара. Мать с дочерью успели уже переговорить между собой, обсудив нюансы Любашиного поведения, а мать постановила: Любаша млеет, а парень неровно дышит. 

  Гости стали собираться к отъезду, шумно благодарили Клавдию Дмитриевну и Тамару Мурадовну, а Клавдия Дмитриевна, поцеловав Агнессу неожиданно взяла её за руку.
— Аганя, прокати-ка меня за дом, к цветнику
 За домом старуха, помолчав, говорила:
— Аганя, не хотела этого говорить при всех, чтобы не задеть дочь, ей и так туго. Знаю, что твои дела ведёт мой зять. Это подлец высшей марки, поверь, не обиженная тёща во мне говорит, говорю, как человек поживший и знающий людей. Я видела, как он посмотрел на Сафрона, уходя, чуть ли не зубами заскрежетал, у меня аж сердце упало. Этот лис жаден, хитёр, похотлив, подл, злопамятен. Он, вор, Аганя, всегда готовый надуть. Подумай над моим предложением, много лет я в финансовой сфере проработала и у меня есть люди, проверенные временем, которым я доверяю. Советую расстаться с конторой Домкратыча, и перейти под крыло одного моего друга, в котором я уверена, как в себе. Подумай, детка, от таких юристов, как мой зять нужно бежать. Дай я тебя обниму, моя красавица. Ты ещё не видела двух моих дочурок красавиц. Старшая Верочка заболела, температурит, а среднюю Надежду любовь погнала в Екатеринбург к жениху. ох, девчонки, девчонки. Жду вас у себя в Питере.

  Агнесса припала к ней.
— Ну, всё, всё, Аганя, поедем к нашим, а то они нас заговорщиками посчитают.
Агнесса заплакала.
— Я мать обрела, семью, Клавдия Дмитриевна. Я уже стала забывать, что такое ласка и участие матери.
— Успокойся, успокойся, доченька, я люблю тебя, и поехали на этой колеснице судьбы к семье, — погладила её по спине Клавдия Дмитриевна, вытирая слёзы платком.

   Они вернулись к компании, Захар держал в руках сумки с подарками для Сергея Андреевича и Игорька.
— Ну, хорошего вам настроения и доброго дня, — Клавдия Дмитриевна обвела друзей взглядом, — Голубятниковым мои наилучшие пожелания. Иди-ка сюда, Сафрон-джан, я поцелую тебя, — она приобняла его, отстранилась, вглядываясь в его смущённое лицо, глянула на Захара, — иди и ты сюда.

  Захар подошёл, остановился, смущённо переминаясь с ноги на ногу. Клавдия Дмитриевна, рассмеялась.
— Принят. Друг Сафрона — наш друг.
Захар неожиданно, стеснительно улыбнулся.
— Я, возможно, ещё приеду в Вырицу, можно к вам зайти?
— Конечно, Захар, заходи, будем рады тебе, — радушно ответила Тамара Мурадовна, а Клавдия Дмитриевна удивлённо подняла брови.
— У тебя в Вырице родственники?
Захар покраснел ещё гуще, ляпнув:
— Так …друзья… на реку схожу поплавать…лето ж…
Клавдия Дмитриевна подняла брови.
— Поплавать? Не далековато ли, Захар джан? До залива из Питера, наверное, ближе будет и дешевле.
 
  Пунцовая Любаша хрустела пальцами, глядя куда-то в сторону, Тамара Мурадовна поправляла причёску, опустив голову, Агнесса с Сафроном мялись. Захар топтался на месте, осознавая свой досадный прокол, готовый провалиться сквозь землю.
— Конечно, приходи, Захар, мы здесь до конца августа и в Питере будем тебе рады, приходи с Сафроном и Агнессой, — быстро попыталась исправить ситуацию Тамара Дмитриевна, чтобы не дать матери продолжить допрос и так уже вогнанного в краску Захара. Клавдия Дмитриевна глянула на пунцовые щёки Захара, вопросительно на дочь, видимо, замедленно осознавая, что сказала что-то не к месту, и быстро проговорила:
— Приходи, приходи, Захар, будем только рады, до встречи, дорогие мои.

  Таксист сигналил у ворот. Бросив быстрый взгляд на Любашу, опустившую голову, Захар рывком открыл калитку, бросил подарки в багажник, уселся на переднее сиденье, за ним вышли Агнесса, Сафрон и Тамара Мурадовна, а Любаша, как только они вышли, вскочила, и со слезами на глазах, простонав: «Бабушка! Ты хотя бы понимаешь, какой кринж ты выдала?!» убежала за дом.
Тамара Мурадовна расцеловалась с Агнессой и Сафроном, наклонилась к окну, сказав Захару ласково:
— Захар, приезжай к нам, мы тут до конца августа, будем рады тебя видеть.
 Он что-то невнятно пробормотал. Проводив глазами машину, она вошла во двор, глянула на мать вопросительно.
— За дом убежала, чуть не ревёт, — развела руками Клавдия Дмитриевна, извини, старую, старосветскую балаболку, видимо, что-то не по делу ляпнула, вогнала парня в краску. Любаша мне выговорила, мол, я какой-то кринж выдала. Что это за таракан такой?

  Дочь рассмеялась.
— Это, мамуля, на их жаргоне типа испанский стыд.
— Надо же, — недовольно буркнула Клавдия Дмитриевна, — всё-то у них не по-русски, как учителя с ними справляются, со словарями что ли?
 — — —
Компания несколько минут ехала, молча, Агнесса пыталась заговорить с Захаром, он отмалчивался, руку Сафрона с плеча он сбросил, а через некоторое время угрюмо повернулся к таксисту:
— В Питер отвезёшь?
— Да хоть в Москву, плати бабосики, и — поехали, — ухмыльнулся тот.
Пришлось водителя попросить остановиться и на обочине долго уговаривать Захара успокоиться, не портить всем настроения, взять себя в руки. Подёргавшись, он согласился.


   По разбитой узкой гравийной дороге, по обе стороны которой тянулись заполненные водой канавы, с проросшими из них скудными вётлами, они въехали в дачный посёлок.  По обе стороны узкой дороги расположились дома с цветниками, огородами, парниками. Дома ярко сигнализировали о скромном достатке хозяев. Некоторые избы уже покосились от старости, кирпичных домов не было, в основном деревянные, обшитые вагонкой или срубы, построенные давно, с заборами из штакетника, кое-где с из металлического профнастила. С интересом рассматривая бедные окрестности, Захар выдал очередной перл: «Блин, на машине времени въехали из капитализма в социализм».
 Остановились у ворот. За ними гремела музыка, калитка была открыта. Они вошли во двор через мостик, над которым была устроена арка из металлических дуг, густо оплетённая плющом и цветущими разноцветными весёлыми вьюнками-грамофончиками.