Взгляд Императора

И снова эти глаза — чёрные, бездонные, непроницаемые. В них невозможно прочесть ни сочувствия, ни сомнения, ни даже простого человеческого любопытства. Только холодная жестокость и какая-то пронзительная боль, словно спрятанная глубоко под толщей льда. Такой взгляд трудно выдержать. Он проникает под кожу, заставляет внутренне сжаться, насторожиться, приготовиться к удару. В нём чувствуется тяжесть чужой воли, перед которой невозможно расслабиться: никогда не знаешь, чего от неё ожидать.
Это были глаза издателя, которого ещё при жизни называли Императором.
Его властность, казалось, сформировалась задолго до того, как он занял своё место в издательстве. Большое влияние на него оказала мать. Отец «пропал» на Восточном фронте, оставив после себя пустоту, о которой предпочитали не говорить. Что именно происходило в душе будущего Императора, Астави не знал. Возможно, ранняя утрата, неопределённость и необходимость полагаться только на себя научили его воспринимать силу как единственную надёжную опору. Но объяснение происхождения характера ещё не означало оправдания его поступков.
Рядом с Императором одним людям жилось удивительно комфортно. Они находились в кругу приближённых, пользовались его расположением, чувствовали себя защищёнными и, вероятно, гордились близостью к человеку, от которого многое зависело. Другим приходилось постоянно быть начеку. Они не знали, каким окажется следующий день и что обернётся против них завтра.
Сегодня Император мог проявить щедрость, благородство, тепло, почти отеческую заботу. Завтра — одним словом, жестом или решением перечеркнуть всё, что ещё вчера казалось искренним расположением. И прежнее добро словно переставало существовать.
Астави не раз задавался вопросом: как в одном человеке уживаются Ангел и Дьявол? Как могут сочетаться великодушие и жестокость, участие и холодное равнодушие, способность одаривать и готовность причинять боль?
Постепенно ему начинало казаться, что дело вовсе не в борьбе двух противоположных начал. Иногда человек просто оставляет за собой право решать, кому достанется его милость, а кому — его гнев. Тогда доброта перестаёт быть устойчивым нравственным качеством и становится формой власти. Её даруют по собственному усмотрению, не считая себя обязанным сохранять её завтра.

Император умер несколько лет назад. По его желанию прах развеяли над озером Гарда в Италии. Казалось бы, всё было предусмотрено даже после смерти: последняя воля исполнена, земные останки растворились в пространстве, а человек, некогда занимавший столько места в чужих судьбах, перестал существовать физически.
Но некоторые люди продолжают присутствовать в нашей жизни и после того, как их больше нет.
Император возвращался — не телом, не голосом, не шагами в коридоре. Он возвращался своим взглядом.
Стоило Астави вспомнить эти глаза, как из глубины памяти поднимались чувства, которым так и не удалось найти завершения: обида, страх, гнев, унизительная потребность оправдаться и, глубже всего, желание наконец освободиться от чужой власти. Разум подсказывал, что прошлое осталось позади, но тело не спешило соглашаться. Оно помнило раньше, чем сознание успевало объяснить.
Взгляд Императора по-прежнему внушал ужас — ощущение, будто перед Астави стоял человек, способный разрушить всё, к чему прикоснётся. И даже теперь, когда тот уже не мог ничего сделать, память о его непредсказуемости продолжала диктовать свои правила.

Теперь Император снова проверял работу Астави.
По крайней мере, именно так воспринималось происходящее. Казалось, прежний начальник вернулся, чтобы наконец отыскать достаточное основание для увольнения неугодного сотрудника. В этом возвращении было что-то абсурдное: мёртвый человек продолжал распоряжаться чужим спокойствием, а живой заранее подчинялся его возможному гневу.
В тот день Астави отпахал, как гребец на галере. Работа вытянула из него последние силы. Рубашка прилипла к спине, тело пропиталось потом, кожа под одеждой зудела от соли. В ушах ещё стоял гул рабочего дня. Хотелось только одного: добраться до воды, смыть с себя усталость и хотя бы на несколько минут перестать думать о службе.
Но стоило ему снять одежду, как она исчезла.
Следом пропало полотенце.
Астави замер. Ситуация была настолько нелепой, что на мгновение даже не вызвала возмущения. Однако после всего, что уже происходило, очередная неприятность не казалась безобидной случайностью. Она воспринималась как продолжение череды испытаний, в которой любое действие могло обернуться новым затруднением.
Оставшись нагим, он отправился на поиски. Тёмный коридор встретил его затхлым воздухом и глухой тишиной. В полумраке комнаты казались чужими, углы растворялись в тенях, а каждый шаг отдавался громче, чем следовало. Астави старался не задерживаться на месте, хотя отсутствие одежды делало его положение особенно унизительным. Наконец ему удалось найти белую рубаху и светлые брюки.
Не самое подходящее одеяние для такой ситуации, но всё же одежда.
Даже теперь сработала привычка, выработанная годами: не застывать перед неприятностью, не тратить последние силы на возмущение, а искать выход. Батя в таких случаях говорил: «Из дерьма сделать конфетку». Грубовато, зато точно. Не превратить беду в удачу, а не позволить ей окончательно распоряжаться собой.
Выйти из положения — ещё не значит победить обстоятельства. Иногда это всего лишь способ сохранить себя, когда изменить обстоятельства невозможно.
Одевшись, Астави принялся размышлять.
Шеф не оставит его в покое. Будет искать повод, придираться к мелочам, проверять каждый шаг, пока не найдёт возможность избавиться от сотрудника, который по какой-то причине перестал соответствовать его представлениям о должном. Значит, нужно держаться подальше от его глаз. Не давать лишнего повода, не привлекать внимания, не попадаться на пути.
С глаз долой — из сердца вон.
До пенсии оставалось совсем немного. Надо было продержаться. Просто так уволить его будет непросто, а если не оказываться в поле зрения начальника, можно попытаться незаметно затеряться среди сотрудников редакции. Работать добросовестно, не провоцировать конфликтов, выполнять свои обязанности и ждать, пока время сделает своё дело.
В этом расчёте была житейская разумность. Но за ней скрывалась и другая, менее очевидная сторона: Астави уже начинал строить собственную жизнь не вокруг работы, профессиональных задач или личных интересов, а вокруг возможной реакции одного человека.
Страх редко приходит с приказом подчиниться. Чаще он действует исподволь: заставляет заранее выбирать безопасный маршрут, отказываться от лишнего слова, скрывать собственное присутствие, проверять каждый поступок на предмет возможного недовольства. Постепенно человек начинает делать за своего преследователя всю работу — сам ограничивает себя, сам ищет оправдания, сам отступает ещё до того, как ему предъявили претензии.
И тогда внешняя власть становится внутренней.
Астави вышел на свежий воздух. Прохлада коснулась разгорячённого лица, и он невольно сделал глубокий вдох. После душных помещений особенно остро ощущались движение воздуха, запах травы и влажной земли, простор, открывавшийся перед зданием. Высокая возвышенность, дальние линии холмов, широкая панорама окружающей природы — всё располагало к покою. Казалось, достаточно отойти от стен издательства на несколько шагов, чтобы оставить позади всё, что давило на него внутри.
Неподалёку стояла компания молодых людей. Астави присоединился к ним и начал читать тексты из своей книги.
Постепенно он увлёкся чтением. Молодые люди слушали внимательно, с интересом. Астави почувствовал, как напряжение понемногу отступает. Здесь не нужно было оправдываться за само право говорить, угадывать чужое настроение, взвешивать каждую интонацию или заранее готовиться к упрёку. Между ним и слушателями возникло простое человеческое пространство, в котором слова могли существовать сами по себе — благодаря содержанию, ритму, интонации.
На какое-то время Астави словно вернулся к себе.
Но тут снова появился он.
Шеф остановился неподалёку и окинул Астави тяжёлым взглядом. Ничего не сказал. И всё же молчание оказалось красноречивее прямого замечания. Астави словно услышал упрек, невысказанное обвинение:
«Прячешься от меня, ничего не делаешь, а деньги хочешь получать исправно!»
Ни приказа, ни выговора, ни даже формального повода для тревоги не было. Был только взгляд — и всё, что Астави успел вложить в него за годы общения с этим человеком.
Шеф ещё немного постоял у здания издательства, а затем скрылся внутри.
Астави остался с молодыми людьми. Природа вокруг не изменилась, воздух по-прежнему был свежим, пространство — открытым. Но ощущение свободы исчезло.
Такова особенность страха, который укоренился глубже непосредственной опасности: иногда достаточно одного знака, чтобы всё вокруг вновь стало тесным. Угроза уже миновала, а тело продолжает жить так, будто она всё ещё рядом. Человек может находиться на открытом воздухе, среди доброжелательных людей, в красивом месте — и всё равно чувствовать себя загнанным в угол.
Тревога не отпускала Астави.
«Почему он преследует меня? Что мне сделать, чтобы он наконец успокоился? Ведь долгое время он был доволен моей работой. Он принял меня на работу, несмотря на возражения его личных адъютантов, и не раз хвалил, ставил в пример другим сотрудникам редакции.»
Астави работал по 24 часа в сутки. Если бы это было возможно, он посвятил бы любимому делу и все 48 часов. Разве этого недостаточно? Неужели нужно работать ещё больше, бесконечно доказывать свою полезность, оправдываться даже тогда, когда никто прямо ни в чём тебя не обвиняет?
За этими вопросами скрывалось не только опасение потерять работу. Астави мучительно пытался понять правила игры, в которой правила постоянно менялись. Он искал причинно-следственную связь между собственными действиями и чужим отношением: если работаешь хорошо, тебя должны ценить; если тебя хвалят, значит, ты в безопасности; если вчера к тебе относились благосклонно, сегодня есть основания ожидать того же.
Но эта логика не работала там, где отношение начальника могло измениться без объяснения. Похвала не становилась гарантией признания, добросовестность — защитой от произвола, а прежние заслуги — надёжным основанием для доверия. Астави оставалось лишь гадать, какого условия он ещё не выполнил и какую ошибку допустил, сам того не заметив.
«Что сделать, чтобы он перестал злиться и не уволил меня?» — мысленно спрашивал он себя.
Вопрос, который он задавал себе, на первый взгляд казался простым, почти бытовым: как добиться того, чтобы начальник перестал злиться и не уволил его? Но за ним стояла одна из самых мучительных человеческих проблем — как заслужить устойчивое уважение того, чьё отношение постоянно меняется?
Возможно, ответ заключался в том, что заслужить такое уважение невозможно. Не потому, что человек недостаточно старается, мало работает или не обладает нужными качествами. А потому, что устойчивость чужого отношения не находится в его власти. Можно быть добросовестным, компетентным, надёжным; можно учиться, исправлять ошибки, выполнять обещания. Но нельзя собственными усилиями гарантировать чужую последовательность, если другой человек не считает её необходимой.
Здесь проходила граница между ответственностью и самообвинением.
Ответственность предполагала способность оценивать собственные поступки, признавать ошибки и менять то, что действительно зависело от самого человека. Самообвинение начиналось там, где Астави пытался взять на себя ответственность за чужую непредсказуемость — словно достаточно стать ещё лучше, ещё осторожнее, ещё полезнее, и тогда другой непременно перестанет причинять боль.
Но никакое совершенство не могло заменить отсутствующую определённость в отношениях. И никакая безупречность не могла навсегда обезоружить человека, который сохранял за собой право произвольно менять меру чужой вины и собственной благосклонности.

Император давно умер. Его власть должна была закончиться вместе с ним, но этого не произошло. Она продолжала жить в памяти Астави — в ожидании неприятностей, в привычке заранее оправдываться, в страхе оказаться неугодным.
Особенно остро возвращался его взгляд.
Наверное, именно глаза сохраняли власть дольше всего. Слова забывались, поступки со временем утрачивали подробности, обстоятельства тускнели. Но взгляд, которым Астави когда-то оценивали, унижали или заставляли сомневаться в собственном праве на уважение, мог остаться внутри — как чужой голос, продолжающий звучать даже в тишине.
И всё же память не была приговором.
Понять, почему чужой взгляд до сих пор вызывал страх, — значило сделать первый шаг к освобождению от его власти. Не оправдывать прошлое, не отрицать пережитого, не убеждать себя, будто ничего особенного не произошло, а вернуть событиям их истинный масштаб. Император был человеком, обладавшим властью и своими противоречиями, но он не был мерой человеческой ценности Астави.
Его взгляд когда-то мог определять настроение дня, влиять на поведение, отравлять ожидание завтрашнего утра. Но он не должен был навсегда определять то, как Астави смотрел на самого себя.

Астави поднял глаза к окну, за которым разгоралось раннее утро. За стеклом сияло молодое солнце, ещё не набравшее дневной силы. Его свет был спокоен и безразличен к человеческим тревогам. Оно ничего не обещало и ничего не требовало. Просто освещало землю, крыши, окна и лица, не различая тех, кто был доволен собой, и тех, кто боялся чужого решения.
В этом равнодушии природы было что-то освобождающее. Солнце не нужно было заслуживать. Не требовалось доказывать ему свою полезность, угадывать его настроение или искать способ избежать наказания. Оно светило не за хорошее поведение и не в награду за усердие.
Именно этого, возможно, так не хватало Астави в отношениях с Императором: устойчивости, при которой человеческое достоинство не зависело бы от чужого настроения.
Освобождение, вероятно, начиналось именно здесь — не с исчезновения страха перед чужим осуждением, а с понимания, что чужое одобрение не определяет собственной ценности.

Император больше не мог выносить приговоры. Но его взгляд всё ещё преследовал Астави. Предстояла долгая работа памяти — отделить власть, оставшуюся в прошлом, от жизни, которая продолжалась.