сорокет

сорокет






Любимым уколом благоверной была фраза про возраст. «Тебе скоро сорокет» — так завершались все их споры. Неконфликтный по натуре, он улыбался. Ведь и правда смешно слушать про сорокет, когда тебе тридцать.

Он помнил день их знакомства. Зимний воздух бодрил, он шел, глубоко запрятав руки в карманы куртки. Навстречу шли девушка в дубленке с капюшоном и среднего роста мужчина, державший на коротком поводке упирающегося щенка. Бывший кинолог, он сразу сосредоточил внимание на ротвейлере. Притормозил, чисто из профессионального азарта:
— Красавец. Месяцев девять?

Слово за слово, и выяснилось, что живут через три дома. Девятнадцатилетняя девушка скромно улыбнулась. Всегда сдержанный, он вдруг выпалил:
— Вы мне очень понравились!

Отец хмыкнул, подмигнул и дёрнул поводок:
— Пойдём, Цезарь, мы тут лишние.

Он часто вспоминал своё первое впечатление о ней и удивлялся, что её лицо больше не кажется настолько привлекательным. Она была ниже его сантиметров на двадцать, крепко сложенная фигура с короткими сильными ногами и тонкой талией. Чёрные волосы до плеч контрастировали с его светлыми. Все думали, что они ровесники.

Через месяц после знакомства она переехала в его безупречный мир. Любовь к порядку обычно прививается с детства. Он впервые привёл её к родителям. Её удивило, что на столе не оказалось привычных майонезных салатов, подававшихся в её семье по праздникам. Свежие огурцы были разрезаны вдоль на четыре идеальные части, а крупинки розовой морской соли поблёскивали на зелени, приглашая откусить немедленно. Небольшие итальянские томаты были разложены на листиках базилика. В самом центре стояло огромное фарфоровое блюдо с горячими мантами, вынутыми из пароварки. На накрахмаленной белоснежной скатерти для каждого гостя были расставлены тарелки, расписанные незабудками. Это были любимые цветы матери.
С матерью ему повезло. Для неё не существовало мелочей: квартира, карьера, дети, еда и одежда стояли на первом месте. Отец поддерживал мать во всём. Так и он просто не умел жить иначе. Его собственная квартира была отремонтирована по последнему слову техники. Мебель из натурального шпона, на полу белый пушистый ковёр. Пахло новым, чистым, вкусным. Легкая музыка звучала из музцентра «Панасоник». На кухне тихонько работал переносной телевизор «Шилялис».
Поначалу она, пожив у него неделю, уходила назад к родителям. Он был рад. Но как-то незаметно она перестала уходить, оставаясь даже на время его командировок. Он не возражал. Дал ей ключи. Они не расписывались.

В тот вечер на десерт был торт. Она отламывала кусочки и бросала их в рот, на пальцах таяли глазурь и шоколад. Одна мелодия сменила другую. Пальцами, покрытыми крошками бисквита и кремом, она потянулась к музыкальному центру и крутанула рифленый пластиковый регулятор до упора. Фужеры на стеклянной полке испуганно звякнули. На серебристой панели остался масляный шоколадный след.
Он замер с вилкой в руке. Не сказал ни слова — просто молча вышел на балкон. Вернувшись, взял зубочистку и стал вычищать следы крема и крошки из каждого микроскопического паза.

Она искренне не понимала его отношения к вещам. Примирительно улыбнувшись, пробормотала:
— Да ладно тебе, солнце! Чего ты к этой железке привязался?
На его возмущение последовала та же дежурная фраза:
— Тебе скоро сорокет!

Ему в тот год должно было исполниться тридцать один. Она со смехом продолжала бросать «сорокет» в его тридцать три, тридцать пять, тридцать семь. Разница в восемь лет казалась ей вечной страховкой от старости.

Однажды она испугалась не на шутку, впервые увидев, что скрывается за его безупречной вежливостью. Сказала, что идет с подругами в сауну с бассейном. Это был день рождения его сестры. По многолетней традиции в этот день все его родственники собирались на обязательный завтрак. Ему позвонили доброжелатели. Он заглянул к имениннице, поздравил и сразу ушёл, пообещав успеть к семейному ужину. Спустился в машину и поехал по адресу. В кармане лежал травматический пистолет.

В люкс-комплексе воздух был влажным и теплым. Он вошел в зал прямо в уличной обуви, куртка застегнута на замок. Полуголая компания за столом замерла. Стало слышно, как в углу шумит джакузи. Не говоря ни слова, он медленно обвел взглядом онемевших людей. Улыбнулся. Тихо спросил, где она. Подружки спрятали её в хаммаме. Сидя в сыром полумраке, она позвонила отцу. Плакала и просила приехать. Родители примчались через полчаса. Он уже уехал, оставив компанию приходить в себя.
Через какое-то время эта история рассказывалась как шутка. Про парня с уважением добавляли: «Вооружен и очень опасен». Они смогли помириться после этого, а она разлюбила бани.

Годы летели. Она окончила институт, устроилась в фирму, села за руль. Готовить она так и не научилась, хотя пыталась. Когда было время, он готовил сам. Ее раздражала его манера всегда сервировать стол. Заставая его за трапезой, она с какой-то непонятной радостью запускала пальцы прямо в его тарелку и перекладывала еду с места на место. Он бросал есть и уходил курить. Знал, что скандал закончится привычным: «Тебе скоро сорокет».

Ей уже было тридцать, ему — тридцать восемь. С детьми решили повременить.

А потом он внезапно заболел. Сгорел за считанные месяцы. Той весной ему исполнилось тридцать девять, а к Троице его уже не стало.

Ему никогда не исполнится сорок.