сорокет
Любимым уколом благоверной была фраза про возраст. «Тебе скоро сорокет» — так завершались все их споры. Неконфликтный по натуре, он улыбался. Ведь и правда смешно слушать про сорокет, когда тебе нет и тридцати.
Он помнил день их знакомства. Бодрящий зимний воздух заставлял шагать быстро, глубоко запрятав руки в карманы куртки. Навстречу двигались девушка в дублёнке с капюшоном и мужчина среднего роста. Они вели на коротком поводке упирающегося щенка. Взгляд бывшего кинолога сразу выхватил ротвейлера. Притормозил, чисто из азарта:
— Красавец. Месяцев девять?
Слово за слово, выяснилось, что отец и дочь живут через три дома. Девятнадцатилетняя девушка скромно улыбнулась. Всегда сдержанный, он вдруг выпалил:
— Вы мне очень понравились!
Отец хмыкнул, подмигнул и дёрнул поводок:
— Пойдём, Цезарь, мы тут лишние.
Он часто вспоминал своё первое впечатление о ней и удивлялся, что её лицо больше не кажется настолько привлекательным. Она была ниже его сантиметров на двадцать, крепко сложена, с короткими сильными ногами и тонкой талией. Чёрные волосы до плеч контрастировали с его светлыми. Все думали, что они ровесники.
Через месяц после знакомства она переехала к нему. Вскоре он впервые привёл её к родителям. Её удивило, что на столе не оказалось привычных для её семьи праздничных майонезных салатов. Свежие огурцы были разрезаны вдоль на четыре идеальные части, а крупинки розовой морской соли поблёскивали на зелени так, что хотелось откусить немедленно. Небольшие круглые помидоры лежали на листиках базилика. В самом центре поставили огромное фарфоровое блюдо с горячими мантами, только что из пароварки. На накрахмаленной белоснежной скатерти для каждого гостя расставили тарелки, расписанные незабудками. Это были любимые цветы матери.
Для матери не существовало мелочей: квартира, карьера, дети, еда и одежда стояли на первом месте. Отец поддерживал её во всём. Так и он просто не умел жить иначе.
В его квартире недавно закончили ремонт. Мебель из натурального шпона, на полу белый пушистый ковёр. Пахло новым, чистым, вкусным. Лёгкая музыка звучала из музцентра «Панасоник». На кухне тихонько работал переносной телевизор «Шилялис».
Поначалу она, пожив у него неделю, уходила назад к родителям. Он был рад. Но как-то незаметно она перестала уходить, оставаясь даже на время его командировок. Он не возражал. Дал ей ключи. Они не расписывались.
В тот вечер на десерт был торт. Она отламывала кусочки и бросала их в рот, на пальцах таяли глазурь и шоколад. Одна мелодия сменила другую. Испачканными в креме руками она потянулась к музыкальному центру и крутанула рифлёный пластиковый регулятор до упора. Фужеры на стеклянной полке испуганно звякнули. На серебристой панели остался масляный шоколадный след.
Он замер с вилкой в руке. Не сказал ни слова — молча вышел на балкон. Вернувшись, взял зубочистку и вычистил микроскопические пазы.
Она искренне не понимала его отношения к вещам. Примирительно улыбнувшись, пробормотала:
— Да ладно тебе, солнце! Чего ты к этой железке привязался?
На его немой укор последовала та же дежурная фраза:
— Тебе скоро сорокет!
Ему в тот год должно было исполниться тридцать один. Она со смехом продолжала бросать «сорокет» в его тридцать три, тридцать пять, тридцать семь.
Однажды она испугалась не на шутку, впервые увидев, что скрывается за его спокойной вежливостью. Сказала, что идёт с подругами в сауну с бассейном. Это был день рождения его сестры. По старой традиции все его родственники собирались на завтрак. Ему позвонили доброжелатели. Он заглянул к имениннице, поздравил и сразу ушёл, пообещав успеть к семейному ужину. Спустился в машину и поехал по адресу. В кармане лежал травматический пистолет.
В банном комплексе воздух был влажным и тёплым. Он вошёл в зал прямо в уличной обуви, куртка застёгнута на замок. За столом вперемешку с подругами сидели мужчины. Полуголая компания замерла. Стало слышно, как в углу шумит джакузи. Не говоря ни слова, он медленно обвёл взглядом онемевших людей. Улыбнулся. Тихо спросил, где она. Подружки спрятали её в хаммаме. Сидя в сыром полумраке, она позвонила отцу. Плакала и просила приехать. Родители примчались через полчаса. Он уже уехал, оставив всех приходить в себя.
После сауны она уехала с родителями. В центре кухонного стола, покрытого яркой клеёнкой, поставили пластиковое ведёрко с майонезом, нарезали серый хлеб, разлили по тарелкам рассольник. Ели суп, закусывая хлебом и по очереди макая его в общее ведёрко. За едой строили догадки, как правильно поступить. Решили выждать время.
Через какое-то время эта история рассказывалась как шутка. Про парня с уважением добавляли: «Вооружён и очень опасен». Они смогли помириться после этого, а она разлюбила бани.
Прошло время. Она окончила институт, устроилась на хорошую работу, села за руль. Готовить она так и не научилась, хотя пыталась. Когда было время, он готовил сам. Её раздражала его манера всегда сервировать стол. Когда он ел, она с вызывающей улыбкой запускала пальцы в его тарелку и перекладывала еду с места на место. Он бросал есть и уходил курить. Знал, что скандал закончится привычным: «Тебе скоро сорокет».
Ей уже было тридцать, ему — тридцать восемь. С детьми решили повременить.
А потом он внезапно заболел. Сгорел за считанные месяцы. Той весной ему исполнилось тридцать девять, а к Троице его уже не стало.
Ему никогда не исполнится сорок.
Свидетельство о публикации №226101900087