Феномен свободы

Феномен свободы

Мы с Катей жили в однушке у метро «Комендантский проспект» и практиковали свободные отношения уже год и восемь месяцев. То есть, Катя практиковала, а я делал вид, что я выше. Выше — это когда ты сидишь на кухне и слушаешь, как твоя женщина рассказывает про коллегу Игоря, а внутри у тебя все сжимается до размеров горошины, но ты говоришь: «Это забавно, расскажи еще».

— Свобода, объясняла Катя, — значит, что ты не собственник. А отпускаешь. Мы слушали подкасты про полиаморию, мы читали статьи, мы купили книгу «Этика немоногамии» какого-то американского профессора, который жил в Берлине и писал про свободные отношения с немецкой обстояттельностью.  Книга была толстая, твердая, и я иногда клал на нее ноутбук.

Цель была высокая: абсолютное доверие. Чтоб как у птиц. Чтоб без этих мещанских истерик. Мы шли к ней, как идут к метро в гололед — осторожно, но с верой в лучшее. Каждый новый партнёр Кати был очередной вехой на этом пути. Сначала был йог Паша, который питался праной. Потом бармен Дима, который миксовал коктейли и тоже что-то миксовал с Катей. Потом программист Гоша, который  присылал ей стикеры с котами.

Сейчас я сидел в баре на Некрасова и считал. Получалось, что я прошел уже километров двадцать этого пути и финиш где-то близко. Еще немного — и я достигну нирваны. Или нервного срыва. Они примерно одинаково выглядят.

Вобщем, я сидел в баре  и смотрел, как моя девушка целуется с другим мужчиной. Это не была измена. Типа прогрессивная практика. Техника называлась «расширение границ пары».

Мужчина, с которым целовалась Катя, был красив той красотой, от которой хочется немедленно пойти в спортзал. Высокий. С челюстью. С причёской, которую не делают в обычных парикмахерских. Она познакомилась с ним на йога-ретрите в Карелии. Его звали Максим. Или Матвей. Или что-то такое, что начинается на «М» и заканчивается моим унижением.

Я сидел и пил джин-тоник. Джин дешёвый, тоника мало, льда  много. Всё, как в моей жизни. Катя увидела меня и помахала рукой. Так машут соседу по лестничной клетке. Я помахал в ответ. М-мужчина обернулся, посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал вежливое недоумение: что этот парень с лицом петербургского дворника делает здесь, в баре для людей с челюстью.

Я вышел на улицу — дождь. В Петербурге он всегда идёт, когда тебе и так плохо. Это такой городской сервис. Я стоял под козырьком, курил и думал о границах. О том, как я расширил свои границы до такой степени, что меня в них больше не было.

Катя пришла домой в пять утра. Я не спал. Она посмотрела на меня. Глаза у неё были цвета сирени. Села на кровать, пахнущая чужим парфюмом, и сказала:

— Знаешь, он интересный. Но он неправильно ставит ударение в слове «феномен». И когда он ест, то как-то странно двигает челюстью. Я думала об этом всё время.

Я лежал и глядел в потолок. Там не было ни одной трещинки  и меня почему-то это расстроило. Я думал: почти два года изучения полиамории, семинары, книги, расширение границ, и вот он — критерий. Не челюсть. Ударение. В слове «феномен».

— Может, ну её, эту свободу, — сказала Катя и положила голову мне на плечо. Голова была тяжелая, мокрая от дождя, своя. — Давай просто жить. Как раньше. Как дебилы. Как все.

Мы были близко к цели. Так близко, что упёрлись в неё лбом. И цель оказалась сколом на старой мебели. Или дверью в квартиру. В нашу квартиру. Где мы были просто Костя и Катя. Два идиота, которые хотели свободы, а нашли друг друга. Опять.