Сумерки. Прага

.


Я тебя помню в бесстрастную белую стужу -
мягкую, мягче кошачьих подушечек лап. Я просыпался, мерцаньем туманным разбужен и в ненавидимый день отправлялся, как маленький раб. Я не любил тебя днем, ты была как нагая старуха - в нежных белилах, холодных и сизых мехах; льда бриллианты, оргАны, касавшие слуха; в древних соборах курился застывший готический страх.

Тихо сияло размытое скорбное солнце, улиц горбы поднимались - загривком драконовых шей; прянично чистые, магией рдели оконца старых домов, индевевших не в блеске - свежЕй... Я коротал промежуток свободы до ночи, чтобы в объятья твои погрузиться, как вор в темноту, слиться с отвесами стен, о фонарные блики заточен; лоном твоим сокровенно дышать на мосту.

Только во тьме ты раскрылась мне дьявольски свежей - тайной и яростно полной оккультных интриг; - тысячелетия вдруг выступали из камня, но реже - длились, как в воздухе длится далекий загадочный крик. Сны фонарей распускали обильные желтые диски, дух электричества цвел и огнем оттенял темноту. Воздух хватал меня в горло, как душит разбойничий виски, ветер во мне прорезал междумирья - по сердцу! - черту.

Шарф меня грел. Заплетались в волнении ноги, шаг мой скользил, подчиняясь присутствию льда; шел я веселый, счастливый, горячий, о боги. Пела и капала с кровли февральски живая вода. Слышались звуки - оттуда, где прошлое было, - в башне замшелой светился дымок-оберег... Рыцари будто мелькали верхом на могучих кобылах, звякали копья о стремя, летел из-под всадников снег. Тени носились. Сжималось в предчувствии  сердце, падала мысль, я готов был увидеть под ночь чей-нибудь облик, в отрепьях и обуви мерзкой, нож и бродягу, метнувшихся с улицы прочь.

В утлых каморках хулили послушников ведьмы; чахлый Рудольф собирался с подругой идти почивать. Гномы и нелюди в домиках-стойлах - взглядеть бы!.. - тигли и склянки на полках бросали до времени спать.

Так я бродил, сожалея о краткости ночи, плакал в восторге, сияя от мглы или слез, пил твой расцвет, целовал твои темные очи, слушал далекую музыку чешских расхристанных грез. Я замерзал. Беспардонно мы грели друг друга, колом вздымал воротник, поворачивал к дому назад, нюхая чад из окон или слыша внезапную ругань, где-то - петардой - взлетевшую в черный застуженный сад.

Сумерки. Только они! Низачем не дневное. Снег, тишина или мягкий рождественский дождь. Там, где я жил - испокон - раздражаясь весною, но где февраль волшебству - покровитель, предтеча и вождь.