Неоткрытая дверь

Наталья Сергеевна открыла новую страницу Word в девять вечера и смотрела на экран, как когда-то смотрела на чистый лист тетради, в котором нужно написать школьное сочинение. Курсор мигал в самом начале белого листа, ровно, терпеливо, как будто ждал, когда она наконец решится.

Она решилась на чашку чая. Потом на вторую. Потом протерла и без того чистый стол, переложила блокнот с места на место и снова села за компьютер.
«Тема, — сказала она себе вслух. — Нужна тема».

Тема не находилась. Раньше она приходила сама, как гостья без приглашения: то запах дождя в переулке, то чужой разговор в очереди за хлебом, то старый фотоснимок в коробке из-под обуви и рождался рассказ. Теперь она смотрела на мир, как смотрят на витрину магазина, в котором закончилась нужная вещь. Всё вроде на месте, но ничего не вызывало желания исследовать, сопоставить, посмотреть, как говорится, в корень, и написать об этом.

Пусто. Ни одной мысли. Понимает: нужно писать каждый день, чтобы не потерять форму, но не может.

Она открыла старую папку. Там лежали рассказы, которые она когда-то писала с лёгкостью, почти с весельем, и стихи, которые выходили сами, как дыхание. Она перечитала первую строчку одного из стихотворений и поморщилась. Строчка казалась чужой, написанной кем-то, но только не ей.

Она вспомнила, как в юности читала письма Гоголя. Тот самый Гоголь, который писал «Мёртвые души» и сжёг второй том, потому что не поверил в написанное, желал превзойти себя, написать нечто противоположное первой части и не получилось или ещё почему-то. Никто не знает. Не знает и она.

Тогда ей казалось, что это благородство, почти подвиг. Теперь она думала о другом: как он, должно быть, долго сидел перед камином с этими листами, и как его рука, наверное, долго не решалась разжать пальцы. Десять лет работы, и вот — пламя. Или — это отчаяние, которое приняло вид ярости? Но почему? После первой части, где он вскрыл язвы общества, ему захотелось дать надежду, выход в иной, лучший уклад жизни? Первые главы Гоголь читал друзьям, получил хвалебные отзывы и от Аксакова. Так что случилось?
Наталья Сергеевна потерла лоб рукой, зажмурила глаза, тряхнула головой. «Наваждение какое-то» — сказала она вслух и прислушалась к своему голосу, прозвучавшему нелепым вызовом в тишине ее маленькой хрущевской квартиры.
Мысль ее унеслась снова в Италию, в комнату с высокими потолками, горящим камином, с Николаем Васильевичем Гоголем, сидящим в кресле и бросающим в огонь листки рукописи.

—Зачем, зачем он так расправился со своим творением? — снова и снова повторяла Наталья Сергеевна. — Хотел изобразить добрых честных людей, живущих по-христиански, но понял, если Христос не смог за две тысячи лет изменить сущность человеческую, то не кощунством ли станут его нравоучения?

А Флобер, которого она любила за упрямство. Он писал «Госпожу Бовари» годами и жаловался в письмах, что одна фраза может стоить ему целого дня, а иногда и недели. Искал то самое «единственное слово», и каждый раз оно оказывалось где-то рядом, но не материализовалось на странице. Этакое не пойманное в сети осмысления слово.

Чехов. Вот кто казался ей ближе всех. В его записных книжках попадаются подслушанные слова, выражения,  сюжеты, обрывки мыслей, которые он боялся потерять. Он писал всегда: писал усталым, писал после тяжелой работы врачом, писал больным, и всё равно у него оставалась та удивительная внимательность к мелочам, которая делает рассказ живым. Она думала: если у великого Чехова бывали пустые дни, почему она должна стыдиться своих?

Но стыд никуда не уходил. Он сидел рядом, как соседка по парте, которая шепчет на ухо: «Ты уже не та. Ты всё забыла».

Она встала, подошла к окну. Во дворе горел один фонарь, под ним стояла чужая машина с запотевшими стёклами. Кто-то выгуливал собаку, медленно, без спешки. Наталья Сергеевна смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли: а ведь это уже сюжет. Человек, который ждёт в машине, и человек, который не торопится домой. Что они друг другу скажут, если заговорят?

Она вернулась к столу, не садясь, и напечатала первую фразу: «Машина стояла под фонарём уже сорок минут, и никто из неё не решался выйти».
Потом села. Посмотрела на фразу. Она была неидеальна, даже немного неуклюжа. Но слова стояло рядом с другими словами, которые можно было переставить.
Курсор продолжал мигать, но теперь казалось, что он мигает уже не в пустоту, а в ожидании следующего предложения.

Наталья Сергеевна улыбнулась, поправила очки и написала: «Она знала, что он там. Знала по звуку».
Чай давно остыл. Ничего страшного. Пусть остывает.

Папка с черновиками лежала на нижней полке, под старыми журналами. Наталья Сергеевна вытащила её, сдула пыль и открыла наугад. Стихотворение было на жёлтом листе, исписанном синими чернилами, с тремя исправлениями на полях.

Ты уходишь, не оборачиваясь,
а я считаю шаги по лестнице,
и каждый — как слово,
которое я не сказала,
которое я не сказала,
не сказала...

Она не помнила, когда его писала. Помнила другое: как Андрей поднимался к ней на третий этаж и всегда шёл через две ступеньки, так что она слышала его задолго до звонка, знала по звуку. Так же, как знала его голос в трубке, его кашель по утрам и то, как он постукивал пальцами по столу, когда злился и не хотел этого показывать.

Они были вместе три года. Потом он получил работу в другом городе, и она сказала: «Езжай». Сказала легко, почти весело, как будто речь шла о поездке на дачу. Он удивился, а потом обрадовался, а она улыбалась и ждала, что он скажет что-нибудь такое — попроси остаться и я останусь. Наталья Николаевна перевернула листок, с трудом разобрала выцветшие буквы:

Вашей печали крыло…
Вашей бессонницы око —
В сердце — тоской залегло,
Смотрит на мир одиноко,
В зыбких глубинах лежит —
Радость иль страх бесконечный?
 Это — дуальности знак
Или вопрос смыла вечный?

 —Смешно, просто смешно, — сама себе сказала Наталья Сергеевна. — Храню глупые стишки и не могу выбросить. Я бы всё свое за годы написанное сожгла, лишь бы Николай Васильевич нес жег, оставил нам свою вторую часть.
Она повертела в руках листок, хотела уже порвать, но передумала. Пусть лежит на память. Есть, пить не просит.

Первые месяцы она писала ему письма, которые не отправляла. Потом стала писать стихи. Выходило складно, и даже критики в той маленькой редакции, где она тогда работала, говорили: «Хорошо, Наташа, очень честно». Честно. Она тогда не понимала, что это значит. Теперь поняла: честно — это когда больно, но ты всё равно записываешь.

Отложила лист и посмотрела в окно. Фонарь всё так же горел, машина стояла на месте. Она подумала, что, может быть, именно это и есть тема. Не машина и не фонарь, а то, что люди слишком часто молчат там, где нужно было сказать нужные слова.

Курсор на экране по-прежнему мигал. Наталья Сергеевна придвинула стул, положила руки на клавиатуру и написала вторую фразу: «Он шёл через две ступеньки, и она слышала его ещё до звонка».
Потом помедлила и добавила: «Она не открыла дверь».

18.10.26