Лось

Мы поехали рыбачить на пасеку на Пасху. Евгений Александрович подцепил к «УАЗику» прицеп со снегоходом, взял с собой соседа, заехал за мной и моим другом Александром, и мы тронулись в путь. Свернули на объездную дорогу, чтобы не ехать по городу, и буквально через два километра «УАЗик» повело в сторону, и не слушаясь руля, он съехал в кювет.
Вылезли посмотреть. Оборвало рулевую тягу. Проблему решили быстро. Через час нам привезли поломанную деталь,  ещё за полчаса Саныч её заменил. Не буду утверждать, но сейчас такая запчасть, скорее всего, лежит у Саныча в багажнике. В любую, даже краткосрочную поездку в лес или на рыбалку, Саныч собирался, как на две недели. К этому все привыкли, и лишнее не брали. «Лишнее» лежало у Саныча в багажнике и часто выручало экономных товарищей.
Так как выехали в обед, то после ремонта ехали уже в сумерках. Осталось совсем недалеко до поворота на заимку «Подъеланка». Там мы оставляли машину и добирались до пасеки уже на снегоходе или на лыжах. В советские времена на «Подъеланке» был летний стан колхоза, и осталось несколько целых домов, в одном из которых жила старая бабушка — Вера Ефимовна. Мы всегда привозили ей нехитрые гостинцы: конфеты и фрукты.
Перед поворотом у нашего «УАЗика» начал пропадать свет. Сначала просто мигал, потом совсем погас. Саныч полез под капот.
— Приехали… Обломилась лапа генератора. Ни света, ни зарядки аккумулятора, — вариант один: в ночи ехать обратно, подсвечивая дорогу фонариками. Нас такой расклад не устраивал. Включили «Кулибина». С помощью проволоки, куска черенка от лопаты и прочих приспособлений удалось-таки запустить генератор и доехать до заимки уже глухой ночью.
Ещё с вечера подкручивал ветер, а в ночи разгулялась настоящая метель. Видимость — десять метров, не больше. Но мы все на адреналине. До избы — рукой подать. А наутро — долгожданная рыбалка. Помогли Санычу сгрузить снегоход. Старой буранницы не видно совсем. Снегоход по чистому снегу, с нартами и грузом точно не пойдёт. И Саныч поехал разведать и натоптать дорогу. Мы разгрузили прицеп, увязали вещи на нартах и стали ждать. Под ожидание выпили по 30 граммов. Минут через двадцать услышали рёв «Бурана».
 — Что-то рановато? — До пасеки километров пять. В такую пургу 20 минут только в один конец и то мало. Через перелесок мигнула фара, и через пару минут Саныч подъехал к нам.
— Что так скоро? — спросил я.
— Не нашёл я дороги, заблудился, — ответил Саныч.
— Поехали, покажешь! Он бывал здесь гораздо реже, чем я. Да и по такой погоде заплутать немудрено. Между заимкой и пасекой были два крутых оврага. Между ними — поле, заросшее кустами. Понятно, что там всё перемело. За вторым оврагом начинался лес, и дорога должна быть видна даже слепому.
Я сел за Санычем, и мы поехали. Вьюга расходилась. В свете фары снег летел косыми штрихами. За этими линиями ничего не было видно. Я уверенно держал Саныча за плечи. Но и сам уже не понимал, где находимся. То ли от моей притворной уверенности, то ли ещё каким-то чудом, мы завернули в нужное место и уже через 10 минут были возле избы. Я пошёл топить печку. Саныч поехал за остальными рыбаками. Вторым рейсом он привёз Сашу С. Саша подключился к организации ночлега. Притащил дров и стал накрывать на стол. Порезал хлеб, сало, налил по рюмочке. Я просил его подождать остальных. Саша ждать не мог. Тут опять зарычал «Буран». Что-то рано. Ну не мог Саныч за 20 минут обернуться. «Буран» рявкнул возле избы и снова стал удаляться.
— Ничего не понимаю, — сказал я. И только решил пойти посмотреть на улицу, как раздался стук в дверь.
— Кого это чёрт принёс? — Саныч уехал за соседом, мы в избе… Мистика.
— Заходи! — крикнул я. Дверь, скрипнув, отворилась, и в избу зашёл здоровый, страшного вида мужик. Весь в снегу.
— Ты кто? — опешил я.
— Я — Лось! — ответил мужик… Увидев на наших лицах дикое изумление, он добавил:
— Лось — это фамилия моя.
Приехал Саныч со своим соседом.
— Еду, — говорит, — от избы по полю, смотрю — посередине поля на бураннице стоит мужик и голосует. Я подъехал. Спрашиваю:
— Тебе куда?
— А тебе куда? — отвечает мужик.
— Мне на пасеку к Гуляеву.
— И мне туда же, — говорит мужик.
— Мне некогда было разбираться, кому куда. До пасеки было ближе, и вот:
— Целуйте его, он с поезда!
Спать легли далеко заполночь. К утру метель утихла, и стало резко теплеть. Лось убежал на речку чуть свет. Нам это не очень понравилось: обловит рыбные места, но спешить не стали. Позавтракали, попили чаю, погрузились в нарты и поехали рыбачить. Тут только держись! Саныч на кочках не тормозит. А вылетишь из нарт — будешь бежать за «Бураном» и орать пока оставшиеся в нартах не достучатся до Саныча или пока он сам не почувствует, что из нарт вывалились все.
На реке встретили Лося. Он рыбачил на самом клёвом месте, в устье Рыбной, и у него на льду уже лежало с десяток хариусов и столько же ельчиков. Мы ельца почти никогда здесь не ловили и остановились посмотреть, как он рыбачит. Снасть у Лося была тонкая, ельцовая, с цветными мормышками. Мы тоже начали рыбачить и даже что-то поймали. Я не люблю ловить в толпе. Поэтому встал на лыжи и пошёл вверх по реке, тем более что по моей лыжне «Буран» пойдёт гораздо легче. Остановился на ямке. Пробурился около берега. И только опустил мормышку в лунку, как удочка едва не выскочила у меня из рук. Там подо льдом на тонкой леске ходила крупная рыба. «Только бы не таймень, только бы не таймень...» — умолял я. Всех тайменей мы отпускали. 1–1,5 килограмма для тайменя — не вес. И мясо у такого тайменя белое, жидкое. Другое дело — хариус на килограмм!
Леска звенела. Рыба резкими толчками бросалась в разные стороны. Точно таймень. Теперь задача — сохранить мормышку. Через пару минут рыба смирилась со своей участью, и из лунки показалась острая морда небольшого таймешка. Он снова забился в снегу. Хотя и маленький, но уже с красноватым хвостом и такими же яркими алыми плавниками. Красавец. Пока я отцеплял тайменя, подъехали мои товарищи. Снегоход забуксовал в наледи. Здесь не было старой буранницы. На льду — воды и снега 30 сантиметров. С трудом вытащили «Буран» на твёрдое. Дальше — пешком. А лыжи только у меня. И я двинулся по сырому, валкому снегу на своих новеньких камусовых лыжах, которые этим летом подарил мне Сергеич. Камусовые лыжи не боятся ни мокрого снега, ни воды. Отойдя метров сто, я почувствовал, что снег уходит из-под моих ног, и я медленно погружаюсь в воду. Резким движением я упал на спину на крепкий лёд, отбросил в сторону рыболовный ящик и быстро поднял ноги, что бы меньше воды попало в сапоги. Из воды торчала только одна лыжина. Вторая ушла под лёд. Где она теперь? Подошёл Саша. С его помощью я выбрался из полыньи. Даже в сапоги почти не натекло.
 — Где вторая лыжа? — поинтересовался Саша. — Уплыла в Колмогорово, — горько пошутил я. Будучи на адреналине, я ещё не до конца ощутил горечь потери. Зато Александр запричитал:
— Такие лыжи были, такие лыжи! — твердил он до самого снегохода. И продолжал причитания на избе:
— Ты почему их не привязал к ногам ремешками? Мне было жаль лыжину, но я не подавал виду и говорил:
— С надёжно привязанными лыжами немудрено утонуть, провалившись под лёд. Потянет течением — и «до свидания».
На избе мы сушили одежду, пили чай и вспоминали наши злоключения. Что-то многовато их случилось за один день. Правда все они закончились для нас малыми потерями. Если бы тяга обломилась на скорости или в городе, если бы лыжи были привязаны к ногам, если бы...
Когда я рассказал про всё это моей жене, она заметила:
— А нечего на Пасху из дому ехать!
Наверное, она, как и все жёны, была права.
Сейчас у меня опять две замечательные камусовые лыжины. Константин Сергеевич заказал в Колмогорово замену уплывшей. Он поехал в Колмогорово в начале июня. Моя целая лыжина, взятая для образца, торчмя стояла в лодке. Когда к нему подъехал инспектор, то сильно удивился: — Куда это вы собрались в июне с лыжами?
— На Диксон, — пошутил Сергеич, — на лыжах кататься.
Вторая лыжина немного отличается от первой, она чуть светлее и не такая упругая. Но я за это не переживаю. И все так же не привязываю лыжи намертво, когда хожу на них по реке. Слава Богу, что пока есть кому сделать замену.
Приезжая на пасеку мы иногда вспоминаем, как повстречали странного человека в глухом месте тёмной ночью. Наши пути пересеклись на несколько часов и разошлись навсегда.
Лося мы больше не встречали. Говорят, что он давно умер. Жил одиноко и очень экономно. После его смерти во всех банках города остались вклады на значительную для простого человека сумму. Родственников у Лося не было и все его сбережения бесследно растворились в банковской системе. 
Вспоминает ли кто про этого Лося, кроме нас? Бог его знает...