Канада

Весточка из преисподней

Это как раз тот случай, когда исторический опыт праотцов повлиял на решение совсем молодого человека в наши дни. То есть в иных обстоятельствах он бы промучился годы, прежде чем принять единственно правильное решение, а тут всё определилось сразу, считай мгновенно, и иначе чем Голосом Сверху такой результат не объяснишь.

Молодой человек Митя Гинцбург, проживающий в берлинском районе Шарлоттенбург, случайно, что особенно важно, увидел репортаж о том, что осудили бухгалтера Освенцима более чем через семьдесят лет после окончания войны. Оказалось, тот в уютном кабинете считал доходы, экспроприированные у отправленных на уничтожение.

Среди прочего были волосы, детские коляски и игрушки, золотые изделия, включая коронки зубов, обувь и прочий скарб. Все эти личные вещи, изъятые у узников концлагеря, сперва свозились в специальный сектор складов, который заключенные называли между собой «Канада» — символ богатства, сортировали и отправляли в рейх.

Вообще-то Митя был хорошо образован и начитан, был большим поклонником немецкого писателя Генриха Бёлля, однако считал его большим выдумщиком, припоминая сюжеты, где один герой слышал запахи через телефонную трубку, а другой, кажется, требовал недоплаты к жалованию, а когда вышел на воздух покурить, был убит то ли снарядом, то ли бомбой. А тут как бы получалось, что в реальной жизни сюжет превосходил даже фантазии писателя.

У Мити часто бывало, что новости проходили стороной, но эта засеклась в мозгу и требовала объяснительного продолжения. Особенно на тему именно соотношения фантазии и реальной жизни, и что богаче, фантазия или жизнь?

Нам это хорошо известно, но по молодости мы сами вряд ли ответили бы на этот вопрос. Митя позвал свою немецкую невесту Монику Шарфмайстер, с которой уже давно жил вместе на съемной квартире, и сказал ей на повышенных тонах, указывая пальцем в монитор:

— Смотри, нашли ведь у старикана эсэсовский скелет в шкафу, — возмущался Гинцбург.

— Бухгалтер СС. Я о таком даже не подозревал. Наверное, во многих немецких семьях есть такой дедуля. А то и похлеще.

— А за что его судят? — отозвалась Моника из кухни.

— За то, что знал, чьи золотые зубы считал.

— Не у всех такие деды, — сказала она и настойчиво прибавила: — мой дед таким не был, на Восточном фронте не воевал и вообще был очень порядочный и дисциплинированный человек.

— Тогда я за себя спокоен, — Митя миролюбиво улыбнулся.

— Вот ты смеёшься…

— Да ладно тебе… — пошёл на попятную молодой человек.

— Нет, ты постой, — сказала Моника грозно, — ты, милый, меня задел, и я тебе докажу.

Она резко встала и вызывающе пошла к старинному секретеру, где хранились её девичьи тайны. Доступ к ним ограничивался ключом, с которым юная дама не расставалась.

Она достала пластиковый пакет с застёжкой — в такие обычно упаковывают продукты перед заморозкой, — открыла молнию и вынула маленькую записную книжку немецкого производства периода Второй мировой войны.

Merkbuch 1942

— Вот тебе доказательство. Мой дед — совсем другой. На, смотри, — это был вызов.
Обыкновенная книжечка была в кожаном переплёте, с колечком для карандаша, которым и были сделаны записи. Самого карандаша не оказалось — потерялся со временем. Блокнот умещался в широкую ладонь.

— Вся жизнь на ладони, — попытался сострить Митя.

— Не смешно, — строго оборвала Моника. — Не до твоих постмодернистских шуточек.

Молодой человек смутился и раскрыл книжечку. На левой странице стояла фиолетовая печать: CENSORED INT. OP. — канадская военная цензура. От Восточного фронта, судя по надписи, было действительно далековато.

— Опять эта «Канада», — невольно подумал Митя и заинтересовался еще больше.
Скажу прямо, за человеком всегда водилось стремление заглянуть одним глазком в будущее, однако и в прошлое углубиться его хлебом не корми, точно там ему дополнительно мёдом намазано. Гинцбург ощутил любопытство и трепет современного человека, предвкушая увидеть такие гадости, после которых современная жизнь покажется вполне сносной. В этом смысле военные документы имеют терапевтическое свойство и провоцируют вспышку пацифизма.

На первой странице карандашом были вписаны данные владельца: Карл-Хайнц Шарфмайстер. Магдебург. Вес — 61 килограмм. Рост — 174 сантиметра. Размер обуви — 41. Перчаток — 7,5. Шляпы — 56. Воротника — 32. Телефон. Банковский счёт. Контактное лицо на случай несчастного случая.

— Такие блокноты использовали и гражданские, и военные, — сказала Моника.

— Я уже понял. А фотография есть?

Пока Моника искала фотографию, Митя перевернул страницу.

— Однако занятная у них фамилия, — подумал Гинцбург. — Шарфмайстер — „палач“ или „мастер казни“. Как это я раньше не обращал внимания?

Нашлась чёрно-белая фотография, слегка пожелтевшая. На ней был портрет господина в профиль, в фетровой шляпе, как раньше было модно снимать американских актёров типа Гэри Купера. Он и походил на одного из них, но Митя так и не смог вспомнить, на кого.

Записи. Январь 1942 года
Сначала шли продукты. Хлеб. Манная крупа. Смалец. Сахар. Сто граммов того.
Пятьдесят этого. Снова сто того-сего.
Отдельной строкой стоял вазелин, необходимый в пустыне против песка, чтобы нигде не натирало и не жгло.

Потом началась война.
4 января — начало воздушных налётов. 5 января: 32 воздушных налёта. 6 января: 28. 7 января: 28. 8 января: 25. 9 января: 34. 10 января: 44 воздушных налёта.
И рядом: «Во второй половине дня бушевала сильнейшая песчаная буря, какую я до сих пор здесь переживал».
Митя перестал листать и начал читать подряд.
11 января: «Под Соллумом немецко-итальянский гарнизон был окружён. Кончались продукты. Потом вода.»
14 января: «Больше ничего не экономят. Всё, что прибывает с самолётами, сразу выдаётся».
15 января: «Наш последний питьевой источник занят томми. Воды осталось только на один день».
16 января: «Выдано последнее продовольствие. Мы готовим всё к сдаче».
17 января: «Капитулируем в 12:30».
Дальше — марш, грузовики, лагерь посреди пустыни.
«Спим под открытым небом. Ужасно холодно».
Так закончилась для Карла-Хайнца Шарфмайстера война.
Начался плен.
Каир
26 января: «Нас отправили в Каир».
«Питание очень плохое. Утром маленькая булка белого хлеба, вечером на троих одна банка солонины и две пачки галет. До вечера никакой воды».
В Каире нас снова обыскали. Третий раз. Потом дезинсекция. Потом ещё один лагерь.
Карл-Хайнц записал итог: «Мы всё ещё голодны. И голодны по почте и новостям с фронта».
31 января: «Простуда усилилась. Боль в горле и трудности при глотании. Повышение температуры. Отправили в госпиталь с подозрением на дифтерию.»
И здесь характер дневника внезапно изменился, настроение улучшилось, впрочем, как и сама жизнь.
1 февраля: «Я чувствую себя как в раю. Снова белая постель, пижама. Еда превосходная. Спустя четверть года впервые снова ем мясо и овощи».
А дальше — меню. Яичница. Жареный картофель. Мясо. Овощи. Пирог. Какао.
На следующий день — колбаса, белый хлеб, картофельное пюре, цветная капуста, мясо, пудинг, сыр, суп. Ещё через день — гуляш, капуста, абрикос в ванили, пирог.
Митя листал страницы. После месяцев войны человек попал в чистую постель и записал не диагноз. Не мысли о Германии. Не о Роммеле и армии, атаках и контратаках. Ни о семье. Он записал большими буквами — ПУДИНГ.

Весна

После госпиталя жизнь снова стала лагерной. Еда — однообразной. Дни одинаковыми. Но постепенно в блокноте возникло нечто новое. Цифры.
Митя сначала не понял, о чём это. Потом пересчитал.
Получилось вот что: 28 февраля был пятьдесят девятым днём года. До конца оставалось триста шесть. На странице стояло — 306.
То есть Карл-Хайнц начал вести обратный отсчёт. Не сколько прошло. Сколько осталось. До конца 1942 года. Зачем этот дембельский календарь? Домой, до освобождения, до конца войны или просто до следующего календаря? — этого Мите понять было невозможно. Но теперь почти каждый день получал в записях новый номер.
В марте между цифрами появились покупки: три яйца, четверть фунта масла, три апельсина, полфунта сахара, два бисквита, десять сигарет. 14,5 пиастра. Месячное довольствие офицеров и приравненных к ним — 144 пиастра.
18 марта: «Первый сильный дождь в Африке».
19 марта: «Двое бежали в мусорной машине».
30 марта: «День рождения. 21 год».

Митя остановился и спросил:
— Ты знала, когда у него был день рождения?

Моника посмотрела растерянно.
— Нет, не помню.

Он снова перевёл взгляд на блокнот. Двадцать один год. Ни войной, ни молодостью тут даже не пахнет. И только цифры продолжали свой отсчёт. Числа.

Апрель — май
Митя заметил — на страницах блокнота были напечатаны государственные праздники и памятные даты рейха. 9 апреля — оккупация Дании и Норвегии. В один день. Комментарий — Немецкая армия непобедима. 20 апреля — день рождения Гитлера. 1 мая — праздник немецкого народа — «День национального труда».
Между датами Карл-Хайнц вёл собственный календарь.
26 апреля: «Шестеро пленных переоделись арабами и попытались бежать.»
30 апреля: «Часовой застрелил пленного из лазарета, пытавшегося передать хлеб товарищу через ограждение».
4 мая Карл-Хайнц вышел из лазарета. И снова числа.
26 мая записал: «Второе немецкое наступление в Ливии».
А где-то за колючей проволокой снова двигались армии, и Роммель педантично готовился к атаке по всему фронту, что было в его педантичном характере, без экспромптов и полумер. А здесь человек жил от одной цифры до другой.

Июнь
В июне еда снова стала главным событием Карл-Хайнца.
7 июня: «Питание становится свинским. Утром — миска чая. Днём — маленькая булка. Вечером — конские бобы.»
9 июня: «Эти бобы едва ли съедобны. Почти в каждом живёт жук или червяк».
На следующий день: «Каждый день разрезаем нашу порцию бобов и “демилитаризируем” её».
Митя усмехнулся. Это была первая шутка Карла-Хайнца за всё время чтения.
А фронт тем не менее приближался.
12 июня: «Бир-Хакейм пал».
19 июня: «Эль-Адем, Сиди-Резег, Гамбут пали».
22 июня: «1941: Объявление войны России. 1942: Тобрук пал».
История сжималась до нескольких географических названий, написанных в одну строчку.
А рядом: 28 июня: «Получил две посылки. Одну из дома. Одну от Красного Креста».
3 июля: «Два товарища ночью пытались бежать и были подстрелены. Один, вероятно, мёртв, другой ранен».
На следующий день пленных эвакуировали от греха подальше.
Роммель наступал.

Суэц

4 июля их погрузили в железные вагоны. «Ужасная поездка под палящим солнцем».
5 июля: «Новый лагерь прямо на канале. Какой угодно, только не приятный. Десять человек в одной круглой палатке».
6 июля: «Перед глазами почти ничего, кроме колючей проволоки».
7 июля: «Питание чуть лучше, чем в Каире, но всё ещё плохое».
И снова число: 176. Потом: 175.
«„Книга Чисел“, — подумал Митя. — Немецкого военнопленного».
«Аквитания»
9 июля в полуденную жару пленных заставили пройти с вещами шестнадцать миль до порта. Там стоял огромный британский лайнер.
«Нас погружают на корабль “Аквитания”. 45 000 тонн».
«За роскошные интерьеры в стиле эдвардианского неоклассицизма судно получило неофициальное прозвище The Ship Beautiful. «Аквитания» вошла в историю как единственный четырёхтрубный лайнер, прошедший обе мировые войны в качестве госпитального судна и войскового транспорта, в том числе для перевозки военнопленных», — прочитал Митя в «Справочнике морехода». Про водоизмещение Карл-Хайнц не соврал.
10 июля: «Корабль вышел в море. Наша охрана — поляки. Мы не ждём от этого ничего хорошего. В трюмах стояла невыносимая жара. Люди обливались потом. Даже морской ветер почти не помогал».
12 июля в дневнике появилась запись, которую Карл-Хайнц счёл достойной отдельного выделения: 1 ЯБЛОКО. Через два дня: «Первые яблоки — сенсация».
И рядом огромными буквами: ЭКВАТОР.
Митя задержал взгляд. Мировая война. Океан. Экватор. Плен. И яблоко. Что бы на это сказал фюрер?
16 июля закончились сигареты.
17 июля: «Только теперь замечаешь, насколько важны эти маленькие кусочки неба».
18 июля — Мадагаскар. Потом стало холоднее. Пленным разрешали проводить на палубе час в день. «Если бы только были сигареты и хоть что-нибудь почитать».
Видимо, от скуки и однообразия Карл-Хайнц записал распорядок дня: подъём, кофе, сон, обед, сон, час на палубе, ужин, карты.
26 июля: «Появился Кейптаун. Ночной город представляет собой волшебное зрелище. Воздух кристально чистый, и на склонах гор сияют тысячи огней».
На следующий день четверо пленных попытались бежать.

«Аквитания» снова вышла в море. Карл-Хайнц предполагал, что их везут в Вест-Индию. Он ошибался.

Атлантика

1 августа: «Входим в настоящую опасную зону».
3 августа — первая тревога.
4 августа: «Пересекаем ЭКВАТОР во второй раз».
5 августа — Фритаун.
6 августа шестеро пленных попытались бежать. Двоим, кажется, удалось. После этого ночью всех подняли на перекличку. Карл-Хайнц, обычно сдержанный, записал: «Поляки вели себя как скоты. Свиньи».
Потом снова море. Жара. Трюм.
13 августа: «Приближаемся к побережью».
«Утром 14 августа к «Аквитании» подошли эсминцы. В 4:25 раздался страшный удар. Один из кораблей эскорта столкнулся с лайнером. Кое-кто уже подумал, что это торпеда — такой был грохот».
15 августа: «Достигаем Бостона в 15:00. Около 22:00 нас высаживают».
А рядом число: 136.

Канада

Из Бостона пленных повезли поездом. Карл-Хайнц смотрел в окно. Америка произвела на него неожиданное воздействие: «Она глубоко впечатляет своей дикой, романтической уединённостью».

Короткие записи: «Канада. Леса. Озёра. Виннипег. Калгари.»
18 августа: «Мы прибыли в огромный палаточный лагерь примерно на десять тысяч человек. Лагерь стоит на плато у Скалистых гор. Хвойный лес. Прерия. Чистый воздух. Колючая проволока почти не бросается в глаза.»
И здесь двадцатиоднолетний немецкий солдат внезапно вспомнил детские книжки: «Окружающая природа — воплощённые в жизнь романы Карла Мая!»
Земля принадлежала индейцам Стоуни и была арендована канадским правительством. В лагере имелись оркестры, театр, хор. И хорошая кухня. Белый хлеб. Масло. Овсянка. Томатный суп. Мясо. Овощи. Фрукты. Грейпфрутовый сок!
23 августа: «Отправлена первая почта маме». Потом открытка Лотте.
И снова конец рая: «В конце августа пошёл дождь. В палатке стало холодно и сыро. Пленные «организовали» камни и консервные банки и соорудили печку.»

1 сентября выпал снег. «Это просто анекдот: находиться в горах в тропическом обмундировании во время снегопада в палатках. Несколько недель назад мы задыхались от жары в трюме. Теперь мёрзнем у Скалистых гор в африканской форме.»
Сто. Книга Чисел по-немецки
Сентябрь постепенно опустел. Письма. Открытки. Погода. Цифры.
20 сентября: 100. На следующий день: 99.
В конце месяца Карл-Хайнц записал: «1 английский и французский словарь. 1 английский учебник».

Митя подумал, что в этом тоже было что-то от бухгалтерии, неестественное, неживое — изучать языки тех, кто держит тебя за проволокой.

Осенью в календаре всё чаще стал появляться 1941 год.
13 октября: «Отправка в Африку».
19 октября: «Приземляемся в Африке, в Триполи, в 12:30».
18 ноября: «Прибываем на Халфайю».
20 ноября: «Атака англичан. Мы в окружении. Ночью тяжёлый обстрел из корабельных орудий».
Карл-Хайнц стал проживать сразу два времени. В 1941-м ехал на войну. В 1942-м сидел в канадском лагере и вспоминал, как туда попал.
«А ведь фразу „Гитлер капут“на Североафриканском фронте никогда не слышали, — подумал Митя, — чисто русское изобретение».
Посылка от мамы
В конце октября начались метели. Минус четыре. Минус семь. В ноябре — минус двенадцать. Минус пятнадцать.
12 ноября пришли четыре письма от матери. Апрельские и майские. Почта шла почти полгода.
21 ноября Карл-Хайнц написал огромными буквами:
ПОСЫЛКА ОТ МАМЫ.
Табак. Сардины. Мясо. Галеты. Он стал распределять содержимое по дням.
Сто граммов мяса. Сардины. Сахар. Хлеб. И рядом числа: продукты и дни существовали в одной системе счёта в граммах и днях.
«Лицо бухгалтерской национальности», — с улыбкой подумал Митя, но вслух не сказал. Побоялся.

Летбридж

30 ноября: «Долгожданный день настал. Переезжаем в зимний лагерь».
В начале декабря пленных доставили в Летбридж. Двухэтажные деревянные здания. Душевые. Прачечная. Хорошие постели. Просторные столовые. Современные кухни. Скалистые горы пришлось обменять на прерию, зато больше не нужно было спать в палатке при пятнадцатиградусном морозе.
16 декабря пришли сразу шесть посылок. Карл-Хайнц записал: «Это почти трагично, что именно сейчас, когда в этом больше нет нужды, все эти вещи прибывают лавиной».
«Когда я голодал в Африке — посылок не было. Когда вырезал червей из бобов — не было. Когда задыхался в трюме — тоже.» Теперь он жил в тёплом канадском лагере с хорошей кухней. И тут его наконец догнала забота родных. Даже домашний пирог пересёк океан.
На следующий день: «Пирог полностью раскрошился, шоколад старый». Но дело было уже не во вкусе. Пирог всё-таки прибыл из дома.

Последний счёт

Митя перелистнул последние календарные страницы.
24 декабря — Святой вечер. 1. Обратный счёт закончился. Вот так открылся смысл обратного отсчёта. Карл-Хайнц встретил первое Рождество в плену в Канаде. Он ошибался на 7 дней, а потом просто подогнал под Рождество.
В самом конце декабря оставались уже главным образом записи о пайке: печенье, фруктовый хлеб, сахар, свинина, смалец.
Митя перевернул страницу. Но бухгалтерия Карла-Хайнца на этом не закончилась. На странице для записей стоял заголовок:

Verluste/Потери

Фотоаппарат — 80 рейхсмарок. Экспонометр Agfa Lux — 8 рейхсмарок. Девять фотоплёнок — 9. Шведский стальной кинжал — 4. Перьевая ручка Standard-Royal — 8. Папка для писем — 12. Ещё одна неразборчивая позиция — 16 марок 50 пфеннигов. Несессер с ножницами — 2.
Под чертой: 145 рейхсмарок. Митя пересчитал. 139 марок 50 пфеннигов.
Отдельно выведено: рубашка, кальсоны, носки, нижнее бельё, три носовых платка.
На другом листе тот же список был составлен подробнее. Механический карандаш. Копировальный карандаш. Бумага для писем.
И ещё: 250 лир наличными.

Митя перевернул страницу. Теперь речь шла не о том, что потерял Карл-Хайнц, а о деньгах, жаловании, сбережениях. Сумма 173 лиры.
Под чертой: 1211 лир.
Затем пересчёт на момент пленения: 157 рейхсмарок 43 пфеннига. Тропическая надбавка за девяносто два дня службы в Африке в армии Роммеля: 182 рейхсмарки.
Итого: 339 рейхсмарок 43 пфеннига.

Митя ещё раз посмотрел на цифры. Фотоаппарат имел цену. Ручка имела цену. Кинжал имел цену. Девяносто два дня африканской жары тоже имели цену. Карл-Хайнц всё посчитал.

Дальше начинались адреса. Инге. Гретель. Лотте. Хайнц. Магдебург. Берлин. Номера телефонов. Полевая почта.

На одной из последних страниц была нарисована от руки карта. Суэц. Аден. Мадагаскар. Кейптаун. Фритаун. Бостон. Потом прочерчен путь через весь североамериканский континент: Виннипег. Реджайна. Калгари. Озада. Летбридж. Но и это оказалось не концом. Ливерпуль — 12 марта 1946 года. Лагерь № 8, Озуэстри — март 1946-го. Милтаун, Шотландия — с марта 1946-го по январь 1947-го. Нортгемптон.
Последняя дата: 11 ноября 1947 года.

Митя посчитал. Почти шесть лет мытарств. Карл-Хайнц Шарфмайстер отправился в Африку двадцатилетним связистом в звании, приравненном к офицерскому. В ноябре 1941 года оказался на Халфайе. Пережил окружение, голод и отсутствие воды. 17 января 1942 года попал в английский плен. Потом Каир, Суэц, «Аквитания», Мадагаскар, Кейптаун, Фритаун, Бостон, Канада.

На внутренней стороне обложки Карл-Хайнц продолжил свою бухгалтерию времени уже после войны. После возвращения он снова воспользовался тем же блокнотом. Там появился штамп: Berlin-Charlottenburg, Joachimstaler Stra;e 38. Значит, вернулся.
Перед Митей открылась судьба человека, которого почти шесть лет возили по миру как военнопленного и который каким-то образом сохранил этот маленький Merkbuch. До последнего он отмечал контрольные точки собственной жизни. Дни. Граммы. Сигареты.
Письма. Посылки. Потери. Деньги. То, что пропало и что ему причиталось. И подытожил:
— Ни одного слова не вымарано цензурой.

Митя ещё раз перелистал книжечку. Хлеб — 50 граммов. Тридцать два воздушных налёта. Тридцать четыре налёта. Воды — на один день. Капитуляция — 12:30. Одно яблоко. Девять фотоплёнок. Фотоаппарат — 80 рейхсмарок. Потери — 145. Почти шесть лет плена. Последней суммы в блокноте не было. Листов пять вырвано. Митя закрыл Merkbuch и положил ладонь на кожаную обложку.

Моника смотрела на Митю, ждала.

— Ну? — не вытерпела она.

— Весточка из преисподней, — сказал он.

— Права, скажи, я права?.. Хороший же человек...

«Бёлль придумал, знал или догадался? — подумал Митя Гинцбург. — Как странно всё получается. Война давно закончилась, люди вроде как стали другими. А всё-таки...»
Он взглянул на Монику, встал с уютного дивана, положил Merkbuch 1942 на стол и вышел из дома навсегда.

Без объяснения причин.