Бой за доброту

   В №3 журнала "Октябрь" за 1965 год вышла статья критика Л. И. Крячко "Бой "за доброту". Вот как описывает Ларису Ивановну Алла Латынина: "По внешности добродушная домохозяйка, ей бы пироги печь, а не публичные доносы писать".


Текст статьи "Бой "за доброту":

"В прошедшем году появилось три интересных «молодежных» фильма, вызвавших громкий шум. Два из них — «Я шагаю по Москве» и «Живет такой парень». Третий — «Мне двадцать лет» (в первом варианте «Застава Ильича») — создавался долго и трудно, так как еще в зародившем состоянии нес ошибки. Рождение же двух первых возвестили бурные приветствия задолго до выхода на массовый экран.

Зритель читал энергичные, восторженные рецензии, потом расспрашивал уже приобщившихся, вхожих на закрытые просмотры. И подогретый донельзя, долго ждал появления картины в общедоступном кинотеатре.

Наконец знакомство состоялось. Одно из них было очень легким: сплошные улыбки (здесь рецензенты не подвели. Ведь М. Ромм писал, что картина улыбается всеми своими кадрами). Правда, часть улыбок появлялась, пожалуй, из любезности, свойственной воспитанным взрослым, наблюдающим резвость детей. Второе — серьезнее, с раздумьями и грустинкой.

«Я шагаю по Москве» в самом деле светлый, улыбчивый фильм. В нем показан светлый, радостный город. В этом городе все абсолютно благополучно. Неожиданные ракурсы съемок, сделанных рукой изобретательного В. Юсова, как бы заново открыли Москву даже москвичам-старожилам. Во всем разлита праздничность, легкость — ни облачка над головами героев. Легкость такая, что вы покидаете кинозал, не обремененные ни одной мыслью. Уходите умиленные, напевая: «Под снегом я фиалку отыщу...» Песенку эту тут же подхватывает эстрада.

А фильм? В фильме есть и полемика, авторы его отнюдь не беззубы. Полотер, выдающий себя за маститого писателя, отлично, сатирически сыгранный В. Басовым, поучая начинающего писателя Володю, походя опошляет принципы реализма.

**Полотер.** О чем рассказ-то?

**Володя.** Ну... в общем, о хороших людях.

**Полотер.** Мало!

Далее следуют рассуждения о правде характеров, осмыслении фактов, о строгом отборе художественных деталей. И как это сделано! «Мне странно выписывать эти эстетические взгляды пошляка-полотера, — пишет серьезный киновед Р. Юренев в журнале «Искусство кино», — потому что, увы... я их разделяю». Кинокритик не видит в фильме «стержневой, обобщающей мысли», не видит «позиции художников». С этим трудно согласиться. Нет искусства вне позиции художника. Искусство рождается там, где возникает тенденция, и умирает с ее исчезновением. Позиция, принятом энергично защищаемая, есть и в фильме «Я шагаю...». Она в утверждении отзывчивой легкости, приветливой непринужденности как самоцели, как самостоятельной ценности в общении людей. Она в утверждении свободной, «раскованной» киноформы, восстающей против напряженной «идеи» (вульгарно назидающее пугало которой воздвигнуто в лице полотера). Это фильм «просто о хороших парнях», веселых, благополучных. Об их стихийной доброте, правда, ничем еще не испытанной, никак еще не подтвержденной. Это фильм о заботах малого, но теплого мира, о доброте «малых дел»... Ну что ж, для поверхностного взгляда «бывает все на свете хорошо...» А что касается «ружей», упорно не желающих «стрелять», то попробуйте-ка упрекните авторов, — они заблаговременно скомпроментировали этот упрек устами знатока-полотера!

«Живет такой парень» — фильм более серьезный, тенденциозность его откровеннее, более значительна. В облегченности мысли, «розовости», бесконфликтности характеров, свойственной авторам «Я шагаю...», В. Шукшина никак не упрекнешь. И все-таки в фильме «Живет такой парень» есть нечто, проясняющее ту неудовлетворенность, которая была оставлена фильмом «Я шагаю по Москве».

Да, В. Шукшин великолепно знает жизненный материал, породивший его рассказы, сценарий, а потом фильм. Каждая сцена, каждое слово у него достоверны, точны почти до документальности. Но ведь от накопления впечатлений, от самой зоркой наблюдательности до осмысления их, до создания «художественной концепции», объединяющей эти наблюдения, дистанция немалая. И в конечном счете успех определяет не ворох зорких наблюдений, а их окраска, толкование, связующая их мысль.

Фильм В. Шукшина высоко оценен мастерами кино. Так, Марк Донской очень симпатизирует первым шагам В. Шукшина-кинематографиста. Его взгляд, щедрый и влюбленный, казалось бы, видит максимум достоинств в работе дебютанта. Видит он в фильме и размышления о смысле жизни. Да, в жизни героя фильма Пашки Колокольникова «право, не все ладно, — пишет М. Донской, — и тогда на помощь ему приходят сны...» Но тут же, рассмотрев содержание этих снов, он добавляет: «Ей-богу, легкомысленные сны, просто несерьезные...» С такой оценкой Пашкиных снов, конечно, можно поспорить. Но моя задача — показать, как трудно, даже при самом горячем желании, которым, несомненно, руководствовался М. Донской, найти позитивный результат размышлений В. Шукшина о смысле жизни. Не случайно статья заканчивается, по сути, утверждением бессознательного героизма. «Колокольников, «казалось, пустобрех, легкомысленный парень... а вот, когда пришла его минута...» стал героем. Не мудрствуя лукаво, побежал к горящей машине — и все! И, видимо, чувствуя теоретическую слабость этих рассуждений, М. Донской их попросту обрывает, отмечая, что в фильме создан характер очень национальный, очень «узнаваемый», знакомый каждому.

Но сам В. Шукшин в своем «послесловии к фильму», напечатанном сразу же за статьей М. Донского («Искусство кино»), теоретических позиций не сдает. «Я хотел сделать фильм о красоте чистого человека, способного к добру», — пишет он. Молодой режиссер ратует за «общество, где все добры друг к другу». Добры, прежде чем станут образованными. Именно доброта первична, а «образованность, воспитанность, начитанность — это дела наживные».

Автор фильма в недоумении от того, что фильм называют комедией. Он возражает: «В комедии кто-то должен быть смешон. Герой прежде всего... Герой нашего фильма не смешон. Это добрый, отзывчивый парень, умный, думающий, но несколько стихийного образа жизни...» Нам хотелось незаметно подвести зрителя к мысли, что Пашка вообще в жизни «свой».

Еще более энергично автор возражает против того, что кое-кто находит Пашку «примитивным», «простым» (автор не любит последнего слова). И ведь верно, даже в очень доброжелательной рецензии Н. Игнатьевой (в «Неделе») отмечается «несколько нарочито подчеркивание «простоты», недостаточной интеллектуальности героя».

Автор формулирует задачу фильма: «Чтобы зритель уходил не с определенным количеством решенных проблем, насильственно втиснутых ему в голову, а уносил радость от общения с живым человеком». А «что касается вопросов и тех самых «проблем», которые мы «ставили» перед собой, то в фильме, по-моему, все ясно!». Да, авторская мысль ясна, можно только спорить с ее объективным содержанием.

Итак, автор за доброту, он любит сердечных, отзывчивых людей, доброта в его глазах — важнейшее общественное благо.

Его герой Пашка Колокольников действительно добр, он деятельная натура, щедрая душа, он ночью, отвергнутый Настей, превозмогая самолюбие, мчит ее на грузовике к недогадливому возлюбленному. Трогательно, грубовато и настойчиво он стремится соединить двух одиноких людей, Кондрата и Анисью. И грубоватость эта от нетерпеливого желания помочь людям быть счастливыми.

Доброта Колокольникова имеет и широкое и вполне осознанное социальное содержание: это обостренный нерв товарищества, это интерес решительно ко всему, это чувство хозяина, отвечающего за все. Отсюда и режиссерские поиски Пашки порыв к горящей машине! Всякая беда задевает его лично — он действительно всюду «свой», и это в нем органично.

С таким пониманием доброты спорить невозможно, ибо оно верно. Спорить надо о другом — об источнике этой доброты. У В. Шукшина получается, что доброта Колокольникова — это нечто стихийное, чуть ли не врожденное, идущее от «нутра», своего рода «божий дар».

Мысль эта звучала и в рассказах В. Шукшина, в тех, что печатались в разных журналах, и тех, что вошли в его первую книгу «Сельские жители». Герой рассказа «Классный водитель» Пашка Холманский во многом прообраз Пашки Колокольникова. При всем внешнем различии они очень похожи характерами и поступками. Это он, Пашка Холманский, привез ночью Настю к Гене, это ему, весельчаку, «заводному» парню, не везет с хорошими девушками. И словечки у него те же: «пирамидон», «сфотографировано». А внешняя грубость и «шелапутность» обернулись большой душевной чуткостью и великодушием.

Герой рассказа «Гринька Малыгин» по общему мнению односельчан «был человек недоразвитый, придурковатый». Это он вывез горящий бензовоз. В больнице мать назвала его дураком: «Вечно тебя несет куда-то, дурака. Никто, небось, не побежал...» Она же спросила о деньгах: «Деньжонок-то сколько не дали?» А что ему деньги? Его обманула журналистка: обещала прийти и обманула, отписалась сухой заметкой. И Гринька начал сочинять поэму «про свою жизнь». Все равно делать нечего». И так же неожиданно большая нежность, способность к глубокому чувству открылись вдруг в шофере Емельянове в «Степкиной любви» или в нескладном подростке Витьке из рассказа «Племянник главбуха».

Перечитываешь эти рассказы, и снова веет душевной свежестью, сердечным теплом, потому что в каждом из героев писатель сумел подсмотреть настоящее, не всякому открытое, но непременно существующее. Меткий и благодарный глаз у В. Шукшина на доброту и человечность, и эти открытия подкупают. Все чаще в газетах появляются материалы под рубрикой «Рассказы о хороших людях», а какие возможности для этого в литературе художественной!

Неутомимо, по крупицам стремится В. Шукшин открыть читателю возможности доброты, скромного подвига, заложенные в человеке. При всей заземленности фона, будничности деталей его герои рвутся к романтике. Его рассказы — хранители блесток и взлетов добрых поступков, но они фрагментарны, они — подсмотренный миг душевного подъема, взлета человека, почти всегда стихийного, совершенного «вдруг». Самоотверженные, добрые поступки героев не воспринимаются как закономерность, вытекающая из их характеров, а почти всегда как неожиданность, как радостный сюрприз, который смутно предвкушаешь, потому что уже знаком с другими рассказами писателя. Правда, писатель умеет выбирать этот «миг», сделать его критерием подлинной ценности человека. Чем был Гринька Малыгин до истории с бензовозом? Просто чудаковатым парнем. А после нее? Нам вдруг открылось душевное богатство этого парня, если хотите, даже его душевная тонкость. Но стал ли другим этот парень, вырос ли вдруг и возмужал, или, может быть, мы смотрим на него теперь другими глазами? Мне кажется, что дело именно в этом. В этом же суть авторского приема.

Сначала он показывает героя как бы издали, мы смотрим на него чужими, несведущими, маловнимательными глазами (правда, не по своей вине — к нашим глазам поднесен перевернутый бинокль, рассмотреть человека трудно). Затем бинокль ставится правильно — и здесь мы с удовольствием знакомимся с душевным миром хорошего человека. Мы вдруг обретаем зоркость, мы видим «крупным планом» человека в лучшие, избранные минуты его жизни. А очень бы хотелось, чтобы этот «крупный план» не оставлял нас на протяжении всего рассказа.

Деля наше знакомство с героем на две части: поверхностное, «шапочное» — до его подвига — и близкое, задушевное — после, — автор как бы стремится удержать нас от поспешных суждений. В малоприметном, даже малокультурном, казалось бы, ограниченном человеке живет чудесная способность к подвигу; автор страстно спорит со свойственной при-вычной скукой общения «по одежке», по его образу «культурным манером», по его представлению. Возможно, чудесное заложено в каждом «простом человеке», каж-дый человек достоин уважения!

Гуманизм такой точки зрения очевиден. Но у В. Шукшина она соседствует с рядом спорных мыслей. В особенности они сказались в фильме.

Правда, характер Пашки Колокольникова разработан куда более полно, чем, скажем, характеры Холманского или Малыгина. Колокольников — цельный человек, все его поступки связаны воедино, логически обоснованы. Это именно тот «простой» и в то же время сложный человек, потому что он целен, не способен изменить себе, чуть к красоте и добру, а главное, он умеет мечтать, ищет свой «идеал».

В этом и заключалась большая сложность для автора. Пашка Колокольников жаждет действий — его кормят сказками. «Кто кормит?» — спросят меня. Да автор же. Он просто не знает, что ему делать с Пашкой, как найти для его сил настоящее применение. Тоскливая и монотонная мелодия (композитор П. Чекалов) сопровождает героя по бесконечным дорогам Алтая. Пашка, наверное, хороший шофер, но мы ничего не знаем о том, захватывает ли его работа.

А может быть, Пашка уже перерос возможности работы «водителя второго класса», в нем не может найти выхода будущий организатор или изобретатель? Кто знает. Мы ощущаем только, что Пашка подспудно томится, тоскует, его одолевает беспокойство.

Может быть, и его шутовство и какое-то странное заикание — от уже взвешенного в характер стремления как-то расцветить однообразие жизни? В двадцать семь лет парень неприкаян, он мечется в поисках тепла, понимания, мечется пока еще тщетно. На справедливый упрек Катерины отвечает: «Я потому, что от тоски, я идеал свой не могу найти».

А потеряв Настю, найденный «идеал», Пашка только и произносит: «Одного я не понимаю, чем я хуже этого инженера!» А емкость этой фразы огромна, нет в ней только озлобления. И совсем уже естественно после всего пережитого звучит вопрос Пашки, обращенный к учителю: «Есть на свете счастливые люди? Я что-то не встречал, по-моему, нет таких».

И здесь в фильме начинается фальшь, появляется та сказочка, которой пытаются накормить пытливого, изголодавшегося в поисках истины Колокольникова.

О, эта ходячая, постно многозначительная фигура учителя! Он зачитывает Пашке сочинение «мудреца» из 4-го «Б»: «Это письмо счастливого человека, — изрекает учитель, — он умеет смеяться, плакать и прощать». «Он же маленький!» — резонно отвечает недоумевающий Пашка. «Но найдется и большой, — проповедует учитель, — который научит его таким быть. И тот будет счастливым, кто научит его быть добрым, честным, простым».

Лучше бы он не произносил последней фразы: «тот будет счастливым, кто научит...», — тогда бы ее можно было воспринять образ учителя несерьезно, как иронию, как пародию. А так словам его придается слишком большое значение, они претендуют на мораль фильма, чувствуется и солидарность с ними автора. А тут еще, как эхо этой проповеди, видит Пашка вещий сон. Ему является девушка в белом — его несостоявшаяся любовь — и объявляет о блуждающей по свету любви, которую надо терпеливо искать.

Быть может, после этого на Пашку снизойдет благодать, он наконец успокоится?.. Я думаю, вряд ли. Но фильм кончается, акцент сделан.

«Быть добрым, честным, простым...» Но ведь Пашка и добрый, и честный, и простой, так почему же ему не счастья? Может, потому, что он такой бессознательный, а надо «добродетель» сделать смыслом жизни, осознать свое благополучие — пусть явится самодовольство?

И во все эти дебри противоречивый ввергает автора стремление размежевать доброту девственного «нутра» и доброту развитого разума. Искусственна альтернатива: доброта сердца или доброта ума? Автор так воинствен в утверждении первой, что немедленно обнаруживает нам свою чету, рассуждающую о супружеской культуре. Последовательно и упорно стремится заставить зрителя восхищаться Пашкиной непосредственностью, «простотой манер», прощать его грубоватость за «золотое сердце».

А зритель не восхищается, он смеется. Я трижды смотрела фильм в московских кинотеатрах — взрывы смеха не умолкают в зале. Смех этот нельзя не заметить, и смеется, между прочим, тот самый «простой человек», за которого ратует В. Шукшин.

Смех этот, правда, доброжелательный. Пашка очень симпатичен зрителю (в этом немалая заслуга артиста Л. Куравлева), но как этот смех мешает восприятию «морали» фильма!

Да и как тут не смеяться, если Пашка, встретив долгожданный «идеал», не находит иных слов, кроме: «Я вас провожаю сегодня до хаты, если у вас, конечно, нет хахаля»? И, серьезно увлекшись девушкой и действительно переживая, он следующим образом выражает свои чувства: «Я вторые сутки страдаю, так? А вы мне ни бе, ни ме, ни кукареку». Громоподобный хохот зрителей покрывает эти слова.

Что такое? Пашка — прирожденный комик, он комичен даже в серьезнейшие, драматические минуты своей жизни, даже когда страдает, когда не хочет быть смешным?

«Герой нашего фильма не смешон», — утверждает автор. Герой смешон вопреки воле автора? Конечно, не в первый раз появляются комедии, от которых зритель рыдает (например, чеховская «Чайка»), и драмы, от которых смеется. Подлинное произведение искусства живет своей самостоятельной жизнью, уже независимо от воли автора несет в себе объективную правду. Да, Пашкина словесная беспомощность, его неразвитость, внешняя «малокультурность» приводят к тому, что ему «с хорошими бабами не везет». Здесь же и ответ на вопрос, чем он хуже инженера Гены, — вопрос, за данный Пашкой с мучительным раздумьем, почти с отчаянием. Ведь и сам Пашка потянулся к девушке, которая в чем-то выше его, «интеллектуальнее», что ли, образованней. Во всяком случае, она резко отличается от других Пашкиных приятельниц, тех, что любят, «лузгая семечки, перебирать косточки своих близких». Да ведь и тоскует Пашка по настоящей культуре и знаниям, только сам еще этого не понимает.

Как ни странно, не понимает этого и автор. Он стремится доказать, что Пашка и смешнее и добрее Гены, а вот, поди ж ты, предпочли Гену. А можно ли предпочесть того, кто смешон? Пашка действительно смешон, потому что как «положительный герой», как «идеал» автора он архаичен. Не современно это — в век, когда все учатся, — воспевать малограмотность героя, в век великих социальных революций проповедовать некую «сермяжную правду», смысл жизни искать в простейших, растительных радостях, произглашенных учителем. И откуда он взялся, этот учитель? Ведь даже лучшие учителя дореволюционного земства пропагандировали среди своих учеников какие-то демократические, социальные идеалы.

Один из героев заблуждавшегося в социологии Оскара Уайльда утверждал, «что любовь, а не немецкая философия, — основа жизни». Но побеждает все-таки марксистская философия, а не абстрактная любовь. И не на такую ли вселенскую любовь, всеобщее милосердие и доброту выступает резонерствующий учитель в фильме В. Шукшина? Идейная неразбериха, внутренние противоречия раздирают «мораль» фильма. Не определенное число решенных проблем, а радость от общения с живым человеком — так формулировал свое кредо В. Шукшин. В искусстве так не бывает, здесь через общение с живым человеком непременно появляются и «решенные проблемы» (даже если они только «поставлены»). Потому что этот «живой человек» — всегда обобщающая мысль, такова уж природа искусства. В. Шукшин в своем фильме не дал социально активных решений, ушел от конкретных идей современности. Наверное, потому, что он боялся «лозунгов», многие из которых пугающе «захватаны». Возможно, он остерегался штампов, кочующих по плохим передовицам и нередко забредающих в искусство.

Опасность эта реальная. Но преодолевается она не уходом от социологических размышлений, а живой мыслью, творческой, оригинальной, рождающей новое. Идеи коммунизма — истина нашего сегодня, но для того, чтобы они в полный голос зазвучали в искусстве, это искусство должно быть под стать им. Великая мысль в мизерном контексте может быть обессмыслена. Такое уже случалось, и это пугает молодых. Правда, от этого истина не уменьшалась, но в таком виде отпугивала. Приблизительно так я объясняю себе мотивы идейных просчетов В. Шукшина.

Будет Пашка расти, появится у него большая цель — повезет ему и с хорошей девушкой. Так эти проблемы в наше время решает жизнь. И нечего бояться такого решения: оно не банально, оно типично.

А что ждет Пашку вне такого решения? В фильме ни слова о том, в силу каких причин могло бы все измениться. А призывы к долготерпению и кроткой радости в конце фильма, на мой взгляд, жестокость. Они жестоки по отношению к Пашке, и мне хотелось бы сказать об этом В. Шукшину именно на страницах «Октября», где начался его путь в искусство.

Итак, фильм не дал ответа на главный вопрос: как быть Пашке дальше, если в нем пробудилась неудовлетворенность? Серьезно искать выхода, вдумываясь в свое время, идя в ногу с ним, или «просто жить», не мудрствуя, тешась «малыми радостями», от встречи к встрече с «добрыми дядями и тетями».

Последние рассказы В. Шукшина, опубликованные в № 11 «Нового мира», показали, что писатель выбирает второй путь. Поиск доброты в этих рассказах все более мелочится, сводится к случайным, малозначительным эпизодам. Не ощущается рост писателя, развитие его мысли.

Живет в городской суете деревенский парень Максим. В деревне у него мать, но некогда вспомнить о ней, некогда написать ей. Вдруг получает он письмо от матери. Старушка заболела радикулитом, просит прислать змеиного яда. Парень сразу встревожился, почувствовал острые уколы совести, бросился по аптекам. Лекарство дефицитное, всюду — отказ. Тогда, отчаявшись, он пошел к заведующему одной из аптек, протянул ему рецепт, услышал, что нет лекарства.

Идет диалог. Максим: «А мне надо. У меня мать помирает. — Максим смотрел на заведующего немигающими глазами: чувствовал, как глаза наполняются слезами, стыдно. «Но если нет, что же я могу сделать?»

Максим: «А мне надо. Я не уйду отсюда, понял? Я вас всех ненавижу, гадов!»

Заведующий (улыбнулся): «Это уже серьезнее. Придется найти». Сел к телефону, позвонил друзьям, попросил, достал лекарство. Максим заплакал от умиления, «Вот морда! Вот падла!» — ругал он себя. Он любил сейчас заведующего,как никого никогда, наверно, не любил. А на другой день еще и земляк Максима Игнат принес лекарство. Едет Игнат на родину, везет лекарство матери Максима. А Максим грустит, скучает по матери. А Максима. Правда, как-то скороговоркой скучает, да ясно, что и грусть эта ненадолго, скоро закрутит, завертит жизнь Максима своими заботами, снова забудет он о матери...

Вот и весь рассказ, называется он «Змеиный яд». А второй рассказ, «Степка», и вовсе «ни о чем». Сбежал из заключения Степан, не досидел свой срок всего три месяца - заскучал по дому. Думал обрадовать родных, а вышло наоборот: сделал им больнее. Сочувствует ему, жалеет его участковый уполномоченный, обязанный арестовать Степана. Добрый он, милиционер, по-человечески жаль ему Степку. А Степка что? Рассердился, подрался - сел, затосковал - бежал, что с него возьмешь, парень он стихийный! А каково людям рядом с таким Степкой? Для автора главное - жаль его, непутевого Степана, главное - люди должны быть к нему добры! Так же, как и к истерическому, привравшему «во спасение» (радикулит - болезнь неприятная, но несмертельная) Максиму.

Люди должны быть добры (всегда, ко всем, добры без разбора) - тезис, защищаемый В.Шукшиным. Простите Степку. А если он кого-нибудь пырнет ножом? И это прощать?! Вот к каким неожиданным результатам может привести автора воззвание к вселенской доброте, симпатия к «стихийным» характерам!

Размышления о доброте в последнее время стали средоточием многих споров. «А, так вы, значит, за „идейность“, забывающую о „человечности“? Такой ехидный вопрос не редкость. „Значит, вы не заметили простой человечности в потупке аптекаря?!“ Да, автор показал нам аптекаря, который добросовестно ,в полную силу выполнил свои профессиональные обязанности. Но дело ведь не в аптекаре. На первом плане в рассказах грубый, „нахрапистый“ Максим, лишенный всяких тормозов Степка - они носители авторской концепции о „простой“, стихийной доброте.

Как тут не вернуться к пресловутому спору о доброте «абстрактной» и «идейной». В книге критика Ф.Кузнецова «Обдумывающему житье» содержится полемика с критиками, объявляющими общечеловеческие моральные нормы абстрактной, христианской моралью. Слов нет, были и такие, кто стремился нравственные категории - совесть, честность, доброту - объявить христианской моралью, понятиями «беспартийными». Ведь было и уродливое противопоставление идейности и нравственности, революционности и человечности. Отрывались «деловые и политические качества» от таких нравственных качеств, как доброта, чуткость, правдивость. Это было на руку обывателям и чинушам, открывало поле для демагогии.

Всем известно, что мораль - понятие классовое. Мы берем мораль трудящихся всего мира.

Движение вперед - всегда борьба, добро должно быть с кулаками, оно должно быть общественно действенным.

Слезливая, пассивная доброта «утешает», но она расслабляет, не вооружает пониманием причин несчастья, не дает настоящего выхода и этим губит. Именно поэтому мы и восстаем против христианской доброты, что она обезволивает человека...

Законное чувство неудовлетворенности возникает при просмотре фильмов «Я шагаю по Москве», «Живет такой парень», ратующих «за доброту прежде всего». Беспокойство, вызванное какой-то «социальной незрячестью» авторов этих фильмов, их отталкивание от «идей и проблем», разумеется, не могущим эти проблемы устранить.

Беспокоит и безудержность однообразных похвал, обрушившихся на эти фильмы.

Авторы фильмов пытаются доказать, что их герой ничего общего с «идейностью» не имеют, они просто добрые, честные, вполне порядочные молодые люди. При этом упускают, что остаться вне идейности нельзя. Отказываясь от одной идейности, оказываются в объятиях другой.

А жизнь полна проблем; насыщена проблемами и жизнь героев фильма, там, где она соприкасается с правдой. Проблемы эти, судьбы героев требуют решений, ожидают «выходов», и ответ ни на одну из них невозможен без острого общественного зрения художников, без зрелой и страстной идеи.

Гуманизм нашего времени - это активный, социально зоркий гуманизм, и не понимать этого - значит блуждать впотьмах, обделяя и себя и своих героев".



Статья эта очень задела Шукшина, он бросился защищать Пирамидона и др. своих "чудиков". Вот ответ-письмо на статью Ларисы Крячко:

"Вы назвали свою статью "Бой "за доброту". За доброту - взято в кавычки, т. е. в "бой" за эту самую "доброту" ринулся (ринулись) - кстати, я говорю здесь от своего имени, и только,- хулиганы, циники, предъявляющие липовые "входные билеты" в область коммунизма. Кстати, почему-то Вы решили, что мы "не работаем на коммунизм", а вы - да? Я этого не понял. Я объясню, почему я не представляю себе коммунизм без добрых людей. А Вы представляете? И затем: кто же строит? Сегодня кто? То ли у Вас богатая меховая шуба, что Вы боитесь, что Вас какой-нибудь Степка "пырнет ножом" в подъезде, то ли это сделано для красивого слова. Степка, которого надо опасаться. Видите ли, Лариса (не знаю Вашего отчества), я не меньше Вашего хочу, чтоб всем в нашей стране было хорошо (боюсь, что опять появится статья "Бой за хорошее"). Когда всем будет хорошо, по-моему, это коммунизм. Я понимаю "близлежащие" задачи. Но почему Вы их не понимаете? Вы говорите: дайте идеального героя наших дней.

А я Вам говорю: дайте мне сегодня того, кто строит коммунизм, и я разберусь, кто герой, а кто нет. Вы меня своей статьей лишили, знаете, возможности самому понять, что есть герой нашего времени. И я не понимаю, почему грузчик, поднявший на свои плечи 15 тонн груза за день, для Вас - не герой, работающий на коммунизм. Для меня это герой, сваливший 15 тонн груза во имя коммунизма. И я хочу видеть и Вам показать, как он вечером ужинает, смотрит телевизор, ложится спать. Для меня это общественно важный образ. А Вам - нет? Кто же Вам тогда дома строит? Хлеб сеет? Жнет? Булки печет? Давайте будем реальны. Давайте так. Вы за коммунизм, который надо строить, или за коммунизм, который уже есть? Я - за коммунизм, который надо строить. Стало быть, героев не надо торопить. Не надо их выдумывать - главное. Давайте будем, как Ленин, который не постеснялся объявить НЭП. Вы что, забыли про это? Нет! Давайте будем умными - не загоняйте лошадей, чтоб потом они от опоя пали (Я - крестьянин, и на своем языке немножко притворяюсь для ясности).

Зачем Вы призываете меня выдумывать героя! Разве это так нужно для коммунизма? Не верю. Вами руководит какая-то странная торопливость: лишь бы. Мы все торопимся. Но вы же сидите в удобных креслах и смотрите фильмы, а есть еще жизнь, которая требует большой, огромной работы. В каждом человеке, свалившем камни в Енисей, я вижу героя. А Вы его отрицаете! То есть Вы требуете каких-то сногсшибательных подвигов (они каждый день, но не в атаке: атак нет). Зачем же путать и заводить художников в дебри домысла, вымысла, вместо того, чтоб пожелать им доброго пути на прямом, честном пути жизни советской.

Хорошо, мы выдумаем героя, а в него никто не поверит. Скажете: надо так сделать, чтоб поверили! Не могу. (Лично только за себя отвечаю - не могу). Мне бы теперь правду рассказать о жизни. Больше я не могу. Я считаю это святым долгом художника.

И я - в завершение - не считаю, что я меньше Вас думаю о будущем моего народа.

С приветом В. Шукшин.