За синей птицей

По просьбе моих читателей начинаю публиковать свою повесть ЗА СИНЕЙ ПТИЦЕЙ. Каждая очередная глава будет публиковаться, примерно, через десять дней после предыдущей.

- ------------------------------------------------------               

«Мы уходим в степи. Можем вернуться   только, если будет милость Божия. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы.»
Генерал от инфантерии М. В. АЛЕКСЕЕВ.


Молодым участникам- добровольцам Ледяного похода Белой гвардии, в феврале – апреле 1918 года, а также своим сыновьям Сергею, Максиму и внучке Кате посвящаю эту повесть.
               
                ГЛАВА 1.
Стоял февраль тысяча девятьсот восемнадцатого года. Село Лежанское,  в приграничье  Донских казачьих земель со Ставропольщиной, блаженствовало в небесно-лазоревой оттепели. Выйдя на высокое крыльцо, юная гимназистка Даша Ласточкина заулыбалась яркому дню. Она остановилась на  ступенях и подставила круглое, с лёгким пушком по нежной коже лицо под ласковое солнце. Веки, с густыми, длинными ресницами,  сами  собой прикрыли  глаза. Те самые золотисто-карие, с мечтательной томностью глаза, по которым мучается не один из её знакомых гимназистов. Правда, сейчас не до гимназии, в которой она училась в выпускном классе и которая закрылась из-за начавшейся революционной смуты.
В тревожные дни, когда красные отряды с разных сторон подошли к её родному Ростову, мать Даши, Надежда Северьяновна Ласточкина,  отправила дочь к своему отцу Северьяну Мефодиевичу.  Он живёт вдовцом в том самом селе Лежанском.
- Там спокойнее будет и тебе, а значит и нам с папой, - напутствовала мать,  покрывая лицо и тёмные, гладко причёсанные волосы дочери частыми, горячими поцелуями. –  Да и Нениле поможешь в уходе за дедушкой. Он прихворнул, - всхлипнула Надежда Северьяновна и прижала к наполнившимся слезами глазам кружевной, белоснежный платочек.
И вот уже почти две недели  Даша в Лежанском.
Дедушкин дом на широком, понижающемся к реке Журавке спуске. Полуподвальный цокольный этаж почти наполовину врыт в землю.  Открытый же фасад дома, с крыльцом верхних помещений, высоко приподнят и смотрит окнами на огибающую  сад и огород синюю реку.
Стоя на верхней ступени, Даша втянула в себя чуть прохладный  воздух и отчётливо ощутила тонкий запах набухших почек вишенника. Пахло также талым снегом, речной тиной  и раскинувшейся за Журавкой сырой, согретой солнцем степью. Денёк –  благодать Божия!  Быть бы ему таким и дальше, если бы в верхней части села, где церковь на площади, не бухнул глухой звук. Будто отдалённый выстрел пушки. Однако по грянувшей вслед музыке духового оркестра, девушка догадалась: бухнула не пушка, а большой барабан. Начинался, видимо, митинг вступившего в село, взамен ушедшего прежнего, нового красного революционного отряда. О том же известили и обрывки многоголосого пения:
Вста-а-вай, проклять-ем заклей-мё-о-онны-ый…
Затем  последовало про  «мир голодных и рабов», который поющие обещали разрушить «до основанья»,  и горделиво заверяли:
Кто был никем, тот ста-а-нет все-е-ем…
- Значь, опять  рыквизовать будуть! –  иронично высказалась  на это идущая от реки, с полными вёдрами на коромысле, дедушкина соседка Пелагея Мосолючка.
Мосолючкой  её зовут сельчане.  По мужу однако у неё и фамилия чисто мужская - Мосолюк. А ещё читателю надо знать:  население здесь, как и по  всему югу  России, большей частью из малороссов-переселенцев. Отсюда и своеобразный язык,  в котором нередко звучат слова, понятные лишь  самим здешним, «тутэшним», жителям.
- Как это «рыквизовать», тётя Пелагея? – окликнула соседку Даша.
Пелагея остановилась и, поправляя коромысло, чтоб не плескалась вода из вёдер, пояснила:
- Та як же? Грабыть!
Скрипнула дверь. За спиной девушки послышались шаги.  На крыльце обозначился крепкого вида, кряжистый старик, с окроплённой сединами чёрной бородой. Он казался бы ещё крепче, если б не слегка согнувшиеся плечи и нездоровый, с испариной румянец на впалых щеках.
- Дедушка, ну зачем ты встал? – тут же дёрнулась к нему, забеспокоилась Даша. – У тебя ведь жар!..
Северьян Мефодиевич (а это был он) легонько отстранившись от Дашиных рук, опёрся на резную ограду крыльца и поздравствовавшись с Пелагеей, с сиплой хрипотцей спросил:
- Так что же реквизировать Пелагея? Их власть ещё в конце прошлого года всё отобрала? У меня пару лошадей, с линейкой, две пары быков, с бричкой и плугом, маслобойку,  мельницу забрали?.. Другие  хозяйства тоже хорошо поубавили? – заволновался, закашлял, хватаясь за грудь, старик.
- Э-э, Мыфодьич, - вскинулась Пелагея. – у наших суседей, в хуторе Плоском, тожить осенью почистылы-пограбылы. А днямы ото знова. Да ны тольки  крепких хозяёв, или як оны кажуть, кулакив потряслы, но и середнякив, и других. Даже закрома  чистять.
- Разбой… Разбойники!  – опять забился в судорожном кашле Мефодьевич, и Даша, уже чуть не плача, потащила его за руку внутрь дома.
- Не мучь себя, дедуня, - успокаивала она. – Как забрали твою скотину, так и вернут. Они ж тебе расписки выдали: и за лошадей, и за быков… Вот закончится революция, и станем жить ещё лучше.
- Не верю их распискам! – колюче посмотрел на неё дед. – Вернутся из леса Аверьян с Ненилой скажи им: пусть попросят пастуха,  чтобы он наших двух коров из зимовника в Крутую балку перегнал.
- Хорошо, дедушка! Вот порошок этот выпей
                *          *          *
После музыки, «ритуального» пения и длинных, пылких речей, толпы митингующих красногвардейцев, вместе с глазеющими на них, больше из любопытства, сельчанами, начали растекаться по улицам и переулкам. Передвигались, суетясь,  толпами, а частью -  и не очень слаженными строями, с песнями:
Смело-о мы в бой пойдё-ём,
За власть сове-то-ов,
И как один умрё-ём
В борьбе за это-о…
Некоторые   сочувствующие «делу революции» лежанцы сами предлагали бойцам свои дворы для постоя. Основная же масса отряда расходилась по адресам, указанным в сельском Совете.
Ближе к вечеру послышался шум и у  ворот  Северьяна Мефодиевича.
- Эй, хозява! – закричали, застучали громко и настойчиво. – Открывайте!..
Даша была из тех юных, неискушённых  душ, которые принимали  тогдашние события   с волнующим,  до приятного  трепета в груди, томлением. Принимали как что-то новое, необычное,  открывающее жизнь во всей её полноте,  полезности для каждого и страны в целом. И будь в тот вечер Даша дома одна, возможно, и знакомство её с новой «революционной» властью оказалось бы другим. Но во дворе  оказались давным-давно сроднившиеся с дедушкой и домом наёмные работники - Ненила и Аверьян Самарцевы: муж и жена.   Они только вернулись из дальней лесной балки, с возком дров. В него, из-за реквизиции  взрослого   животного тягла, теперь впрягали  бычка-недоросля Буланчика.
Освободив от ярма  двухлетнего бычка, хмурый Аверьян, не торопливо вышагивая длинными ногами, в запылённых сапогах, направился на стук и гвалт у ворот.
- Не лайся с ними, Аверьян! – попросила  его привлекательная своей дородной, ясноглазой   наружностью сорокадвухлетняя Ненила.
Под совсем уже оглушительный грохот и матерщину, Аверьян отпирает калитку. Во  д вор разъярённым быком вваливается рябой, рыжеусый    мужчина, лет тридцати. Его грубая, массивная неказистость дополняется замызганной  солдатской папахой, с красной лентой наперекось,  и  серой, под цвет его землистого лица,  истрёпанной шинелью, без погон. Левой корявой ладонью красногвардеец сжимает  головку пристёгнутой к ремню шашки. С кисти правой руки свисает   ремённая плётка.
- Оглохли, буржуи чёртовы! – замахивается он  на невозмутимого Аверьяна. – Кто такой?
- Работник хозяина этого дома.
- Холуй, значит, буржуйский? Открывай ворота! На постой к вам. Пятеро бойцов, со взводным.
- Товарищ, нельзя ли повежливее? – доносится сверху, с  крыльца  молодой, певучий  голос.
Прельщённый им  «товарищ» тут же,  будто конь от уздечки,  вздёргивает кверху  свою побитую оспой, рыжеусую физиономию. Оскаливается:
- Фу ты, ну ты! Барышня-красавица! Хозяйская дочь?
- Внучка. Дарья Диомидовна. Если угодно, можете Дашей называть.
- А хозяин – я, Новосёлов Северьян Мефодиевич! – хрипло представляется вышедший на крыльцо Дашин дедушка, которому после  лекарства стало легче.
- Н-у-у, а я, - приосанивается непрошеный гость, - отделённый Шкурников. Михаил.
В открытые ворота вошли ещё четверо,  в такой же серой одёвке, с шашками, карабинами и осёдланными лошадьми в поводу. Бросив лошадей под навесом, у сарая, ввалились  в  дом. Придирчиво, и в тоже время с любопытством, начали   осматривать комнаты и подсобные помещения. По старинной мебели, отсвечивающим серебром и позолотой окладам икон, оригиналам и копиям картин, в изящных рамах,  сразу же определили:  точно, тут буржуи живут!
- Им нажитые нашими горбами  деньги  не жалко на рисованных голых баб тратить! – покосившись на масляную копию Бёклинских «Наяд», плюнул на неё щупленький, похожий на взъерошенного  воробышка солдатик.
- А ну, марш за порог! – подтолкнула его шваброй вездесущая Ненила. – Ишь расплевался!
И удивительно: заметив  грозную женщину-работницу, вслед за «воробышком» к порогу поспешили и остальные.
                *          *          *
После экскурсии по дому, незваные гости пожелали разместиться на первом, полуподвальном этаже. Большой обеденный стол, с венскими стульями, сдвинули к окнам. На освободившуюся часть пола уложили набитые соломой матрацы. Просторную комнату Аверьяна и Ненилы, с отдельным выходом во двор,  отвели своему взводному командиру, который где-то задерживался и был представлен пока только своим караковым жеребцом.
Работников  Даша переселила в комнатку наверху, рядом со своей и дедушкиной комнатами. Верхнюю гостиную решили использовать теперь как свою столовую. Крыльцо, с размещёнными на нём самоваром и примусом, - как  кухню.
В целом  привычный уклад жизни их небольшого, аккуратненького имения  сразу резко изменился. В обычно чистом дворе - разбросанные клочки сена, обрывки газет, окурки. Под навесом – чужие кони жуют выбранный без спроса из амбара  овёс. В углу сеней - скученные сёдла. Карабины и шашки по углам столовой. Пахнет конским и солдатским потом, табаком-махоркой, прелью обуви и портянок. Стычка же Аверьяна с отделённым Шкурниковым обострилась, после того, как тот попытался было игриво обнять укладывающую под навесом дрова Ненилу. Женщина, вскрикнув, обернулась к вышедшему из амбара мужу. Подскочив к отделённому, Аверьян клещами обеих рук схватил наглеца за грудки:
- Можешь меня убить!  Но жёнку свою лапать ни тебе, ни другому не дам!
Побагровев до свекольного цвета, «ухажёр» потянулся ладонью к рукояти шашки. Аверьян со смертельной решимостью схватил прислонённые к стене  вилы.
- Шуток не понимаешь, дурак? – трусовато улыбнулся Шкурников и уже, как ни в чём не бывало, бросил Нениле:
- Готовь ужин красным революционным бойцам!
- Самим, после ваших прошлых поборов, харчей в натяжку. Ни при Царе живём! – глазасто сверкнула на него женщина.
-  В натяжку? – зло ощерился  Шкурников. 

Зыркнув на сидевших у крыльца своих подчиненных,  с ухмылками наблюдающих за ним, отделённый хватает с возка сверкнувший лезвием топор.  Подбежав к смирённо стоящему у сарая  бычку, он, размахнувшись, бьёт  бедную животину обухом по лбу, между молодых, неокрепших ещё рожек. Буланчик, даже не мыкнув, грохается набок, выбросив на сторону ноги.
- Вот и харчи! - победно смотрит «революционный боец» на побледневшую Ненилу и обомлевшего Аверьяна.
- Бабашкин, помоги освежевать! – позвал меж тем отделённый одного из бойцов.
Сам же, выхватив шашку, резанул ею снизу, по шее, оглушённого бычка. С клокотом, журчаньем из перерезанного горла хлынула кровь. Буланчик  ещё раз дрыгнул ногами и затих.
Видевшая всё это с  крыльца Даша  оказалась на грани обморока.  Потрясённая, она  лишилась речи и, негодуя, дрожа всем телом, намертво вцепилась побелевшими пальцами в резные перила, чтобы не упасть. Будто в кошмарном сне, она видит, как подхватив с земли длинную жердину, Ненила  крепко, с потягом осаживает ею  нагнувшегося над бычком Шкурникова. А тот,  подскочив, обернувшись, с окровавленной шашкой уже идёт на отступающую к Аверьяну женщину.
В этот момент оглушительно хлопает калитка.
- Комвзвода! – вскакивает один из сидящих у крыльца бойцов, а вслед, бросая в сторону окурки, живо поднимаются и остальные.
А  во двор  уже стремглав входит среднего роста, узкоплечий, в шапке-кубанке, перетянутой ремнями кожаной куртке и  с коробкой маузера у бедра, военный. Вид, как у грозного командира-вояки. Хотя по розовому,  конопатому лицу и голубым, до несерьёзности, глазам, «вояке» не больше двадцати.
- Шкурников! –  дополняет он хлопок калитки властным окриком. – Чё  происходит?
- Да вот..  буржуи, -  замямлил, опустив шашку, отделённый.
Но комвзвода, бросив презрительный взгляд на него, на бычка, с перерезанным горлом, и взглянув, вверх, на стонущую в тихом плаче Дашу, сам догадывается, что к чему. Он хорошо знает своих революционных «молодцов». Не раз прощал им  подобные дела, как прощали такое и многие другие красные командиры. В произволе они находили самый  простой и надёжный способ  обеспечения  красногвардейцев  пропитанием и имуществом. Возникающие же конфликты  улаживали, как правило, в пользу «дела революции». Однако на этот раз правило давало осечку. 
Отвлёкшись от  опешившего Шкурникова, комвзвода тут же онемело упёрся голубизной своих, ещё больше прояснившихся глаз, в изумительное  в своей юной красоте, черноглазое,  с нежным румянцем лицо барышни-брюнетки. Больше того:  своим теплеющим взглядом он уже обнимает её узкие плечи,  прямую, даже в плаче, спину, с длинной, чёрной косой по ней, тонкую талию, ощущает слегка выпирающую из под вязанного жакета девичью грудь… И вдруг, не отдавая себе  отчёта, взводный рывком выхватывает из кобуры-коробки блеснувший воронённой сталью маузер, подскакивает к отделённому и тычет тому стволом  в живот.
- К стенке! – перекосив в бешенстве рот, командует он и  машет маузером в сторону рубленного амбара. - За разбой, за настрой граждан против советской власти ты, Шкурников, заслуживаешь смерти. Это я, красный командир Яков Гулыга, тебе объявляю. Слыхал приказ по дивизии?..
- Не-е-ет! – тонко, пронзительно доносится с крыльца.
И следом - отчаянно торопливый  топот девичьих каблучков по ступенькам.
- Не убивайте его! – подбегает к «красному командиру» побелевшая  до синевы, с широко распахнутыми и от этого ещё более прекрасными  глазами Даша.
Ошеломлённый в очередной раз комвзвода опускает маузер. Но ещё больше  ошеломлён сам виновник этой истории:   поникнув  плечами и рыжими усами, он изподлобья постреливает маленькими глазками то по Даше, то по испугавшему его своим, «непонятным» поступком командиру.
- Хорошо! Разберёмся! -  втыкая маузер в болтающуюся у бедра коробку, обещает взводный и велит бойцам строиться для постановки задачи.

(Продолжение следует)