Рейтинг

Небо было серое и висело так низко, что казалось – протяни руку и запачкаешь пальцы. На кухне пахло синтетическим кофе и старым линолеумом.

Иван Петрович сидел за столом и смотрел на телефон. На экране светились точки – сто пятьдесят зелёных и красных, и две красные стояли в самом начале, яркие, как ссадины. Четыре семьдесят восемь. Ещё немного – и его отключат от «Комфорта», потом от «Детского», и останется только «Эконом», да и тот до первой жалобы.

Он налил воды. Руки дрожали. Он поставил стакан и подумал: «Господи, за что?» – но тотчас же усмехнулся этой мысли, потому что спрашивать было не у кого.

Жена стояла у плиты спиной к нему. У неё было четыре восемьдесят один. Вчера ей поставили единицу. Мужчина в серой куртке, обычный покупатель, сказал, что она его обсчитала. Она не обсчитала, но разве это объяснишь? Она не писала в поддержку, потому что знала: бесполезно. Ответом были лишь стандартные бездушные штампы:

«Мы не можем сообщить вам подробности. Сервис тщательно проверяет все оценки и отзывы пользователей»

«Если оценка пользователя нечестная, она не учитывается»

«Мы хотим, чтобы ваш рейтинг был справедливым, поэтому алгоритм постоянно улучшается и совершенствуется»

Она просто стояла и смотрела на цифру, как смотрят на трещину в стене.

– Пап, – сказал сын, не поднимая глаз от телефона. Ему было двенадцать, и у него был свой рейтинг – четыре девяносто два, ещё тренировочный, но уже влияющий на то, кто сидит с ним за партой и кто берёт его в команду.

– Что?

– Я слышал в школе. Есть такие люди. Они ставят оценки. За деньги. Или за услуги.

Иван Петрович поднял голову. Жена повернулась от плиты.

– Это мошенничество, – сказал он. – Это незаконно.

– Я знаю, – сказал сын. – Но все так делают.

– Это грязь, – сказала жена резко. – И ты не должен об этом даже думать.

– Понял, – сказал сын и уткнулся в телефон.

Через двадцать минут он оделся и вышел. Хлопнула дверь. В коридоре стало тихо.

Иван Петрович и жена остались одни. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Никто ничего не сказал.

Он снова взял телефон. Четыре семьдесят восемь. Он знал, что через неделю его отключат от «Комфорта», через месяц он будет возить только пьяных и злых, а через два – отключат совсем. У него был знакомый, который знал знакомого. У него был телефон. Он мог позвонить.

– Он сказал, есть люди, – проговорил он. – Которые ставят оценки.

Она молчала.

– Я не буду это делать, – сказал он. – Это грязь.

Она сказала:

– А что чисто?

Он замолчал.

– Что чисто? – повторила она. – Мы работаем. Мы стараемся. Мы улыбаемся. Мы молчим. И что? Нас понижают. Нас отключают. За что? За то, что кто-то поставил единицу? Кто-то, кого мы даже не знаем? И мы не можем даже спросить, за что. Потому что причина не раскрывается.

Она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь.

– Ты знаешь, что будет с ним? – спросила она, кивнув в сторону двери. – Ты знаешь, что будет с сыном, если у него рейтинг упадёт? Мальчик из параллельного класса... его перевели на домашнее обучение. А через месяц он перестал выходить из дома. А через два его родители развелись.

Она отвернулась и стала мыть чашку. Вода шумела. Чашка стучала о раковину.

Иван Петрович сидел и смотрел на телефон. Четыре семьдесят восемь. Две красные точки. Он знал, что делать. Он знал, как это делается. У него был знакомый..

Он посмотрел на жену. Она стояла у раковины, спиной к нему. Её плечи были напряжены. Она мыла чашку, которую уже вымыла.

– Я позвоню, – сказал он.

Она не обернулась. Она просто кивнула.