О чём помнит старый храм...

Я не рушусь. Я не умираю. Я просто вспоминаю, как быть землей, как вернуться в ту рыжую, податливую глину, из которой когда-то вынули мое каменное сердце.

По ночам, когда ледяной сквозняк находит лазейку сквозь пролом, где когда-то сиял тяжелый золотой нимб "Спаса в силах", я не жалуюсь на боль. Я пою. Мой фундамент - намного древнее меня, и каждый выщербленный шов, каждый выпавший из пазов камень - туго натянутая, серебряная струна истории.  Мой  тяжелый, сводчатый купол и вся кладка, замешанная на яичном растворе несколько столетий назад, держит на себе равнодушную бездну. Южная стена - там прокаленный солнцем кирпич жадно пьет лунный свет и гудит низко, сыто, как пчелиный улей перед грозой, как утроба самой земли. А развалины на севере, там, где вечно в тени паперть, обросли бархатным, изумрудным мхом, и отзываются тонко, стеклянно, на одной пронзительной ноте, от которой ноют зубы. Смотрю на улицу, вижу,  черную, заросшую конским щавелем и крапивой землю. Русскую землю.
В дождь я не плачу - я жадно, по-стариковски умываюсь, смывая вековую копоть, восковую черноту сотен свечей и пороховую гарь последней войны. А в январе, когда воздух становится хрупким, звенящим стеклом, ветер под разрушенным куполом не воет от тоски. Он играет на моих оголенных, покрытых сизым инеем лагах, как на флейте.

Я помню тяжесть. Самую лучшую, самую благословенную тяжесть на свете - человеческую.

Когда меня набивали битком, до самого амвона, так что воздух до самого купола делался плотным, осязаемым, он густел от тихой, светлой, почти осязаемой радости. Он пах кислой овчиной тяжелых тулупов, едким нафталином старых сундуков, печеной в золе картошкой, яблоками, спрятанными за пазухой, и сладким, до головокружения, до темноты в глазах, сладким воском. Женщины в глухих черных платках мелко, истово крестились тремя перстами, но из-под платков, сквозь слезы, их глаза блестели, порой,  счастьем - кто-то порвал похоронку и дождался сына с войны, кто-то нашел работу на лесопилке в городе и купил дочерям ситца на платье. Мужики переминались с ноги на ногу, пахло дегтем, крепким самосадом, кислым тестом и потом. Это была моя лучшая, моя единственная пора. Я был не просто стенами. Я был полон. Я был огромным, гулким сердцем, в котором всем хватало места, чтобы дышать, чтобы жить, чтобы просто быть.

Но острее всего… острее ладана, острее воска, острее печеной картошки и дегтя я помню тяжелую, звенящую тишину в пустоте, сорок пятого года.

Скрипит промерзшая, обитая рогожей дверь. Врывается густое, плотное облако морозного пара, оседая пушистым, седым инеем на моей старой плащанице. Вплывает звенящая, осязаемая пустота. И в этой стылой, могильной пустоте - только она. Вдова.
На ней нет черного платка - тот давно отдан на портянки. На ней лишь серая, залатанная шаль, из-под которой торчат седые пряди. В руках - не сверток. В руках что-то сухое и чёрствое. Она просто стоит перед пустым, черным провалом моего престола. Она не крестится. Она просто смотрит в никуда, и по ее обветренным, потрескавшимся до крови губам течет одна-единственная, горячая слеза. Она падает на камень с тихим, сухим щелчком, и этот звук в абсолютной тишине громче любого набата. Она принесла мне свою последнюю краюху хлеба - тяжелый,  черный комок, пахнущий лебедой. И оставила его на пустом престоле. Не от голода. Не мне. Она оставила его там, чтобы разделить со мной свой дом, свою пустоту, свое выжженное дотла одиночество. Она делила со мной свою смерть, потому что жить ей было уже нечем.

А острее всего, пронзительнее этой вдовьей слезы, я помню запах молока.

 Тридцать девятый. Скрипит тяжелая дверь. Вплывает тишина. И в этой звенящей пустоте - только сверток. Тугой, как солдатский ранец. А в нём красный, сопящий, живой комочек. Молодая мать, сама еще девчонка, мелко-мелко дрожит, кутает его в козий пух.

Отец Петр брал его. Огромные, мозолистые ладони, привыкшие к лопате и топору, становились вдруг невесомыми. Трижды окунал дитя. В ледяную купель.
Первый раз - шок. Маленький младенческий кулачок сжимается. Тишина.
Второй - протест.
Третий…

А потом - вдох. Резкий, жадный, с каким-то первобытным, птичьим, сиплым всхлипом. И плач... Звук, от которого у меня, у двухсотлетнего старика, по кирпичам пошел настоящий, живой огонь. Запах теплого молочка и влажного льна. Мы только что выдернули этого человечка из пустоты. Дали ему имя. Нарекли.

Я был не сараем. Я был порогом. Каменной купелью. Дорогой в новую жизнь.

А где они?
Те, кто пускал пузыри в моей ледяной воде, давно сгорбились, но они ещё живы. Они сажают картошку, нянчат правнуков и по праздникам ставят свечи в новой, яркой церкви на том конце села. Плоть не истлела - она просто сменила адрес. Но их первый, ошалелый от холода вдох никуда не делся. Он впекся в поры  известки. Иногда, в ясную февральскую ночь, когда вся природа спит, мне кажется, я до сих пор слышу этот писк. Он звенит в арках, как серебряный колокольчик.

Теперь у меня другие прихожане.

Прямо из моего живота, из пролома в западной стене, где когда-то была фреска  "Страшный суд", растет береза. Наглая, белая, с черными полосами, как у тельняшки. Ее корни - стальные тросы - взломали мой фундамент. Я чувствую, как она пьет мои соки. И знаете? Я делюсь ими с радостью. Ей нужнее. Она тянется к солнцу, она дает тень путникам и дом скворцам. Скоро она обрушит стену, и я наконец-то смогу прилечь. Пусть. Это честно. Я отдал свой камень, чтобы выросло дерево. Мои кирпичи снова станут рыжей глиной. Железо кровли - бурой трухой. Это не смерть. Это просто возвращение долга.

Иногда по выходным приезжают люди. Не молиться. Для этого я слишком продуваем насквозь. Они приезжают на блестящих машинах, расстилают дорогие пледы прямо на плитах, пьют чай из термосов и ищут металлоискателем "имперское золото". Копают ямы у паперти.

Глупые. Золото не в земле.
Оно было в глазах той невесты в тридцать девятом - она стояла под венцом, в белом, и светилась так, что мне казалось, мои своды сейчас расплавятся от счастья. Оно было в руках той вдовы,  в сорок пятом, что принесла свою последнюю краюху хлеба. Оно было и в последней молитве батюшки, которую он успел  произнести до того, как на храм упала авиабомба.

А прошлым летом пришли парень, девушка и девчонка лет пяти. Без лопат. Парень сел на поваленную взрывом колонну, долго шарил в рюкзаке. Достал термос. Женщина расстелила салфетку, положила яблоки - они пахли так, что у меня свело камни от удовольствия. А девочка в резиновом желтом дождевике бегала между моих колонн. Ловила сачком залетевшую сюда, на самую верхотуру, капустницу. Смеялась.

Вы бы слышали этот смех.

Он не глушил ветер. Он просто... зажег меня изнутри. Мои колени, мои арки, мои стылые своды потеплели. Люди сидели на моих руинах, ели яблоки и смотрели сквозь разрушенный купол на плывущие облака.

И я подумал: вот оно. Мой алтарь снова послужил. Не для литургии. Для простого яблока, семейного чая и детского счастья. Это самая честная служба из всех.

Моя молитва теперь короткая.
Раньше я гремел: "Иже еси на небесех". А сейчас: "Мир вам".
Теперь, когда моя спина осыпается, а корни березы пьют мою кровь, я просто думаю. Всем своим нутром.
"Как же хорошо, что всё так устроено".

Скоро я осяду. Сложусь внутрь беззвучно, как карточный домик. Будет пологий, заросший земляникой и горькой полынью холм. На нем не будет золотых букв. Будет только земля.

Но пока я стою.

И я знаю одну светлую, прекрасную вещь: ни один молочный запах, ни один испуганный вдох младенца, ни один этот яркий, звенящий смех под моими сводами - не исчезли. Они просто впитались в мой пористый, теплый камень....
...Чтобы однажды прорасти этой белой, дерзкой березой, под которой однажды будут играть чьи-то другие, счастливые дети.