Охота на волка

Незнакомец остановился, прикрыл глаза и хищно повел носом из стороны в сторону, раздувая ноздри. Слабый аромат, слабый…. И не ясно откуда. Два коротких выдоха и снова из стороны в сторону.

Нет.

Снова выдох и передергивание плеч.

Сыро и мерзко.

В мозгу, в легких, на коже, словно густая сладковатая слизь от растворенной в утреннем смоге вони сточных канав.
Грязная мостовая, грязный воздух, грязные испуганные люди. Кругом одна грязь.
Где же ты? Где… же… ты?
Человек в легком замешательстве, словно выпав из транса, огляделся по сторонам и решительно двинулся вперед.

Времени мало.

Метроном трости по мостовой и четкий, размеренный шаг. Это уже привычка. Сначала неторопливо, расслабленно, а потом всё быстрее и быстрее.  Обостренное обоняние выведет его на цель.

След был тонок, но яростен. Не изящный шлейф яда убийцы-интеллектуала и не холодный аромат стали педанта-маньяка, а грубый, шерстяной мускус. Город вокруг замер, выдавленный в липкий обманчивый флёр тумана. Фонари коптили желтым, больным светом, выхватывая из темноты бледные, испуганные лица, кожей впитавшие тревогу.

Незнакомец резко свернул в проулок.
На кирпиче — смазанный, тёмный отпечаток. Не рукой. Он коснулся, провел кончиками пальцев у ноздрей, вдохнул.

Кровь. Зверь.

Метроном шага участился, стал глуше, опаснее.

Едва старый Лондон оправился от «подарков» Джека Потрошителя, и вот теперь новый монстр. Но этот... был другим. След вел не в перенаселенные трущобы, где страх — коллективный, сплетенный в натянутые жилы выживания. Он вел в подбрюшье города. К докам. К местам, где заканчивается даже призрачный порядок.

Незнакомец внезапно остановился и, слегка прищурившись, вновь осмотрелся. В глазах то ли отсветом газовых фонарей, то ли языком пламени из самой преисподней затрепетал оранжевый огонек.
Он криво усмехнулся.
А неплохо вышло с этим ублюдком, в чём-то даже изящно.
Выпотрошенный Потрошитель…

Воспоминание вспыхнуло на миг — не образы, а чистое, холодное чувство завершенности. Закрытый гештальт. Уничтоженный вирус.
Тогда это была санитарная процедура. Теперь же... теперь в воздухе висело нечто иное. Первозданная дикость. И в ответ на неё внутри него сквозь ледяную сдержанность пробивался знакомый, давно забытый холодный азарт.

Он резко развернулся, отбросив все сомнения. Запах стал плотным, осязаемым. Он больше не искал его. Он шёл прямо на него, как стрела.

Да. Сюда.
Вонь сгущалась, как вываренные кости. Сладковато-трупная, с кислым амбре прокуренной мокрой одежды, душком дешёвого джина и страха. Страх тек по переулку, невидимой змеёй, огибая груды мусора и прилипая к стенам, насквозь пропитанным человеческим потом и отчаянием.

Шаг ускорился. Трость теперь не отбивала такт, а скользила, едва касаясь камня. Тень от высокого цилиндра плясала на кирпиче. Длинная и неестественно острая.
Поворот. Тупичок, заваленный бочками.
Труп. Свежий.

Серой зашипела зажжённая спичка.

Женщина. Вернее, то, что от неё осталось. Работа топорная, нервная. Не хирургически точный разрез от уха до уха, как у того... а рваные, яростные удары. Коготь? Клык? Неважно.

Незнакомец не склонился для осмотра. Наоборот, он загасил спичку и вложил ее обратно в коробок… прикрыл глаза, отстраняясь от бликующих пятен, и втянул воздух, фильтруя запахи.

Кровь. Кишки. Ужас. И... шерсть. Мокрая псина. Зверь.

Но не зверь. Зверь не оставляет следов сапог рядом с телом. Не смешивает вонь человеческого пота с животным мускусом.

Оборотень.

Уголок рта Незнакомца вновь дрогнул. Но не улыбкой. Судорожный тик голода, холодной ярости, предвкушения. Наконец-то достойная дичь. Не извращённый человечишка с ножиком, а гибрид. Грязь, возомнившая себя хищником.

Он повернулся к выходу из тупика. Время терять нельзя. Червь уже уполз в свою нору, в грязные подземелья города. Но теперь он его чуял. Не просто жертву – Соперника.

Метроном шагов вновь забил по мостовой. Чаще. Резче. Словно сердце огромной гончей, взявшей кровавый след.

Охота началась по-настоящему. И закончится она не в полицейском протоколе. Она закончится в темноте, без свидетелей. Когтями, клыками и тем, что он прячет под идеальным срезом своего сюртука.
Лондон замер в ожидании новой бури. А он шёл, сливаясь с туманом, неся с собой тишину и неотвратимую смерть всей нечисти, что осмелилась здесь рычать.
И тихо, на одном дыхании, прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Я... тебя... найду.

Он не пошел сразу в доки. Он растворился в лабиринте переулков, свернул в ничем не примечательную подворотню, где в груде угля лежал засмоленный сверток. Работа заняла минуты. Цилиндр и сюртук, последние атрибуты джентльмена, он сбросил в тайник, как отработанный грим. Грубая куртка из плотной шерсти, темные, не стесняющие движений брюки, сапоги на мягкой подошве. Теперь он был тенью, плоть от плоти тех самых трущоб.
Только теперь, переродившись, он направился к реке. Тишина в его сознании сменилась чистым, ледяным фокусом. Все лишнее было отброшено. Остался только след.

Лондонское подбрюшье. Клоака из кирпича, пара и вечной сырости. Незнакомец спустился в него, не как в укрытие, а как в логово зверя.
Тропа вела вниз. К реке. К докам. Где пахло гнилой водой, рыбой и чем-то ещё — диким, острым, пахнущим железом и болотом.

Старая угольная электростанция, давно заброшенная. Чёрные провалы окон, как глазницы черепа. Идеальное логово.

Незнакомец остановился у ржавых ворот. В паре шагов. Просто встал и ждал.

Шум города здесь был приглушенным, далеким гулом. Здесь царили свои звуки: капающая вода, скрежет металла на ветру, шуршание крыс.

И тишина. Слишком настороженная. Слишком... полная.

Он знал, что его ведут. Что каждый его шаг отслеживали из темноты. Что зверь, почуяв преследование, сам вышел на охоту. И теперь замыкает круг.

Хорошо.


Он расстегнул куртку, давая свободу движению. Большой палец правой руки лег на головку трости, нащупав скрытую кнопку.
Готов.

— Выходи, — его голос прозвучал негромко, но с металлической резонирующей нотой, заполнив всё пространство двора. — Не заставляй меня искать тебя в этой помойке. Это недостойно нас обоих.

Тишина в ответ. Потом — тяжёлое, хриплое дыхание из чёрного проёма двери машинного зала. Не человеческое. Глубокое, с бульканьем в глотке.

— Ты... не «бобби», — прорычал голос, слова выходили с трудом, словно непривычные губам и зубам.

— Нет.

— Кто?

— Судья.

Из тьмы на свет луны, пробивавшегося сквозь разорванные тучи, выползла тень. Сначала она была похожа на человека — горбатого, огромного. Потом она встала на четвереньки. Позвоночник хрустнул, выгибаясь дугой. Одежда лопнула по швам.

Это было нечто среднее. Не полная трансформация из сказок, а уродливый, мучительный гибрид. Лицо, вытянутое в волчью морду, но с человеческими глазами, полыми от безумия и боли. Руки-лапы с длинными, грязными когтями. Шерсть, клочьями пробивающаяся из-под кожи.

Оборотень фыркнул, из пасти брызнула слюна.

— Судья? — он издал звук, похожий на хриплый смех. — Здесь нет судей. Здесь мой лес. Моя охота.

— Твоя охота окончена, — сказал Незнакомец. Его пальцы скользнули по застёжкам на груди. — А моя — только начинается.


Он сделал шаг вперёд. Зверь сорвался с места.

Не атака — обвал. Груда мышц, костей и ярости.

Незнакомец двинулся не назад, а вразрез. Вперёд и вбок. Его руки мелькнули в полумраке — не размашисто, а коротко и жёстко, как удар бича.
Первым движением — скользящий уклон под бешеный взмах когтистой лапы. Вторым — короткий, отточенный взмах запястьем. Тихий, влажный хруст. Что-то тёмное и мохнатое кувыркнулось в воздухе и шлёпнулось о бетон.
Оборотень, промахнувшись по инерции, отшатнулся, наткнувшись взглядом на свою же отрубленную кисть, лежащую в луже грязи. Из культи хлестала чёрная кровь. В его глазах безумие на миг сменилось животным непониманием.

И тогда Незнакомец двинул клинком. Не атакуя. Кончиком лезвия он аккуратно, почти небрежно, поддел отрубленную кисть и подбросил её в сторону твари.

— Ты обронил, — голос был пуст и ровен. — В своём лесу.

Хриплый вой, больше похожий на стон, вырвался из глотки оборотня. Боль, страх и инстинкт слились в один слепой порыв. Он ринулся вперёд, забыв про осторожность, про всё, кроме желания разорвать этого холодного человека-призрака.
Теперь зверь не охотился — он ломился на ловушки, которые уже были расставлены. Каждое его неистовое движение встречалось не силой, а точностью. Ещё один точный укол серебром в сухожилие. Глубокий, режущий взмах по груди, рассекающий шкуру и мышцы, но не смертельный. Незнакомец не убивал. Он обездвиживал. Калечил. Дразнил. Сводил с ума ту самую дикость, которая минуту назад казалась угрозой.

Визг оборвался хрипом...

Тяжелое тело рухнуло на бетон, забилось в последней, бессильной судороге. Незнакомец стоял над ним, не дыша. В правой руке — длинный, узкий клинок из тусклого серебра, прошитый по всей длине тончайшими руническими канавками. В левой — короткий с широким лезвием, похожий на коготь-кастет.

Зверь снова становился человеком. Кости с треском вправлялись, шерсть втягивалась под кожу, оставляя кровавые лысые полосы. На полу лежал голый, истощенный мужчина с тупым ужасом в глазах. Из горла сочилась черная, густая кровь. Серебро. Оно не давало ране затянуться.

Незнакомец наклонился. Взгляд его был пуст и методичен, как у хирурга.

— Грязно, — произнёс он, глядя на кровавое месиво, в которое превратилось тело. — Неряшливо. Как и твоя охота… Всё логично.

Голос был ровным, без злобы. Констатация факта.
Он вытер клинок о брюки жертвы и вложил в ножны трости с щелчком потайной кнопки.
Дело сделано.

Один взгляд на умирающего. Ни капли торжества, ни отвращения. Просто оценка: угроза нейтрализована. Еще один клочок грязи стерт с лица города.

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. В машинном зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь предсмертным хлюпаньем и каплями с ржавых балок.
Охота закончена.
Но Лондон велик.
И грязь в нем никогда не заканчивается, а значит, и охота — тоже.

Он вышел на освещенную улицу, снова став частью набирающего темп утреннего потока. Мимо, лениво постукивая колесами, прополз запоздалый с ночи кэб. Возница, сгорбленный в полудреме, даже не заметил, как тень отделилась от стены и бесшумно скользнула на сиденье сзади.

Только легкое касание тростью его плеча заставило его вздрогнуть.

— Куда прикажете, сэр? — пробормотал он, оборачиваясь и вглядываясь в неподвижную фигуру в углу.

Повисла пауза… Наконец, Незнакомец пошевелился… неспеша раскурил трубку и холодным, отчеканенным голосом сухо бросил из темноты:

— Бейкер-стрит. Двести двадцать один «бэ».





Время действия в рассказе – весна 1891 года.


Историческая справка.

1. С 31 августа по 9 ноября 1888 года — период, когда действовал неустановленный серийный убийца, известный как «Джек-Потрошитель». Бытует предположение, что преступления происходили в Уайтчепеле и прилегающих районах Лондона с 1888 по 1891 год.

2. В 1891 году разворачивается действие рассказа «Последнее дело Холмса». После схватки с профессором Мориарти Холмс пропадает без вести, Ватсон (и вместе с ним практически вся английская общественность) уверен в гибели Холмса. Почти три года, с мая 1891 по весну 1894 года, Холмс находился «в бегах».

3. Если пересекать две Вселенные – реальный мир и мир Конан Дойля, то Холмс вполне мог самостоятельно вершить правосудие непосредственно перед финальной битвой с королем преступного мира. В пользу этого говорит тот факт, что ни в одном из рассказов о Шерлоке Холмсе дело Джека Потрошителя никак не упоминается, хотя о нем трубили все газеты. Следовательно, можно сделать предположение, что Холмса не интересовало это дело по одной лишь причине – он точно знал, что произошло с убийцей проституток. Холмс либо сам его ликвидировал, либо был непосредственно вовлечен в его ликвидацию. В любом другом варианте, Холмс мог хотя бы намеком обозначить, что Потрошитель был кем-то убит.

4. Если же говорить о характере Шерлока, то Холмс Гая Ричи максимально близок к книжному герою Конан Дойля , нежели образ созданный Василием Ливановым.

5. Закрытый гештальт. Австрийский философ и психолог Христиан фон Эренфельс ввёл термин «гештальт» в психологии в 1890 году в статье «О качестве формы».

6. В Лондоне были построены две первые угольные электростанции: «Холборн Виадук» (1882) и «Баттерси» (1929–1955). 
«Холборн Виадук» начала работу 12 января 1882 года. Носила название осветительной станции Томаса Эдисона (Edison Electric Light Station).
Особенности: закрылась в сентябре 1886 года из-за убытков. Станция находилась в собственности Короны, поэтому не могла быть расширена и работала со значительными ежегодными убытками.

7. Во всем мире знают прозвище британского полицейского бобби (bobby): человека, создавшего британскую полицию, звали Робертом (Бобби — уменьшительное от Роберта). Сэр Роберт Пил, британский политик, занимавший посты и министра внутренних дел, и премьер-министра, в 1829 году распорядился создать лондонскую полицию — знаменитый Скотленд-Ярд. Некоторое время лондонцы называли полицейских и "бобби", и "пилер", но первое прозвище оказалось более живучим.