Литературные герои и национальный менталитет. Ч. 2

Литературные герои и национальный менталитет. Ч. 2

Русский литературный герой.

А. «Путь героя» по-русски.

Героев много. Князь Игорь и Печорин, Чацкий и Андрей Болконский, Рахметов и князь Мышкин, Остап Бендер и Онегин. Список можно продолжать и продолжать. Все они очень яркие и очень разные, и уже кажутся нам реальнее многих живых людей. Вправе ли мы вообще сводить всё это многообразие к одному единственному типажу?
Начнем издалека. В сторителлинге, как на Западе, а теперь уже и у нас называют искусство построения драматической истории, есть такое понятие – путь героя. В разных книжках описание этого пути немного различается, но почти всегда он включает несколько этапов: 1) этап, когда герой под влиянием внутренней потребности или внешних обстоятельств покидает привычный мир; 2) этап, когда герой при помощи союзников и помощников преодолевает различные препятствия; 3) этап, когда герой «погружается в бездну», переживая символическую смерть; 4) этап, когда герой перерождается, символически воскресает; 5) этап финальной схватки с врагом. Схема практически универсальна для тех историй, в которых герой – это не просто главный персонаж истории, а именно что герой – то есть персонаж-победитель, одолевающий противостоящие ему силы.
Остановимся на этапе преодоления препятствий. Как преодолевает препятствия персонаж любой истории в западной литературе? Он сражается и побеждает – силой или хитростью, умом или упрямством. А теперь возьмём почти любую русскую сказку, например, про моего любимого национального героя – Иванушку-дурачка. Как преодолевает препятствия этот герой?
Идёт Иван к какой-то своей цели – и видит кого-то, кто нуждается в помощи. И в тот же миг, словно забыв о своей задаче, он отвлекается от цели, сворачивает со своего пути и помогает. Зато потом, когда он встречает своё препятствие, уже тот, кому он помог – приходит ему на помощь. В результате он, Иван, наш Иванушка – преодолевает препятствие не за счёт собственных усилий, а за счёт помощи извне. Такая вот кооперация.
В финальной схватке происходит, собственно, то же самое. Сначала спящего Иванушку просто режут. Потом его воскрешает ранее спасенный им волшебный помощник. А потом его антагонист самоубивается сам, отдавая победу без боя.
Вот что это вообще? Сторителлинг по-русски? Может, это свидетельствует о том, что мы ленивы, как в своих юморесках некогда объяснял Михаил Задорнов?..
Думаю, не так всё просто. Начнём с того, что в русских сказках есть два основных персонажа: Иван-царевич и Иван-дурак. Несмотря на то, что они носят одно имя, эти герои сильно отличаются. Иван-дурак абсолютно не знаком с теми правилами, по которым существует общество. Поэтому, собственно, он для окружающих и «дурак». Зато у него чистое сердце и готовность поступиться своей выгодой из-за жалости. Он отпустит пойманную щуку, пойдёт в дозор вместо братьев и вообще будет поступать «по-дурацки» – не как выгодно, а как велит совесть. И если в обществе он будет изгоем, то большой мир, мир магический, будет откликаться на такое его поведение и приходить ему на помощь силами многочисленных магических помощников.
Иван-царевич, напротив – свой в мире общества. Что и не удивительно, поскольку он – царевич. Хотя и наивность он до конца он не утратил, иначе бы сказка его своим героем не сделала, и в мире людей обязательно найдётся кто-то более жестокий, более хитрый, кто захочет его погубить. Но по сравнению с Иванушкой-дурачком царевич, конечно, образец социальной адаптации.
Но в сказочной реальности всегда помимо мира обыденного, мира, где действуют законы социума, существует ещё и мир магический, в котором законы приняты совершенно другие. И тут всё наоборот. Иванушка-дурачок интуитивно эти законы соблюдает, а вот Иван-царевич в этом мире абсолютно беспомощен. И поэтому со стороны магического мира подлежит перевоспитанию. Когда он попадает в «тёмный лес», который и символизирует магический мир, то этот процесс перевоспитания сразу же включается. В сказке «Иван-царевич и серый волк» царевич всё норовит поступить по-человечески, схитрить, нарушить установленные запреты, увести лошадь с уздечкой, например, или забрать жар-птицу вместе с клеткой. Но в конечном итоге он вынужден будет принять правила игры и измененным возвращается в человеческий мир. Теперь он почти такой же дурак, с точки зрения окружающих, и именно поэтому – побеждает.
 
Б. Большая тройка.

Но то – фольклор. А что с литературой? Однажды мне пришло в голову, что всё многообразие мужских персонажей русской литературы можно свести всего лишь к трём типажам. Нет, это не как в известной карикатуре – лишний человек, маленький человек, новый человек. Логика другая. Вспомнив о детской игре, я назвал их «камень», «ножницы» и «бумага». Рассмотрим всех по порядку.

1. «Камень». Воплощение идеи служения. Государственный служащий или военный (бывший военный), человек строгой морали и долга. Человек консервативных ценностей. Семьянин, но семья всегда на втором месте после службы. Как правило, не молод. Защищает своих не в ущерб принципам, строг с чужими. Главным героем назвать его сложно, как правило, это персонаж второстепенный, но важный. Часто вообще лишь упоминается, может не иметь собственного имени. Это Андрей Болконский, генерал – муж Татьяны Лариной, Каренин, Максим Максимыч, «молодой офицер» из есенинской «Анны Снегиной», муж булгаковской Маргариты – «крупный военный специалист», былинный Добрыня Никитич и так далее.

2. «Ножницы». Трикстер. Тоже обычно служащий, но без присущей «камню» идеи служения. Вообще с идеями у него не густо, это человек без моральных принципов, но с бешеным честолюбием и большими талантами. И это его проблема, поскольку свои таланты трикстеру применить негде. Он не видит вокруг достойной себя цели и ему попросту скучно. Отсутствие цели трикстер компенсирует частными задачами повышенного уровня сложности. Соблазнить неприступную женщину, например, или украсть любимого коня у самого страшного разбойника Кавказа. Печорин – это как раз типичные «ножницы». Как и Остап Бендер, например. Может быть, именно поэтому Ильф и Петров отправили Бендера в Пятигорск, по печоринско-лермонтовским местам.
Как Бендер «переквалифицировался в управдомы», в советской литературе трикстер окончательно перешёл на госслужбу, где стал закоренелым бюрократом и карьеристом. Он может надевать различные маски – «бумаги» или, что чаще, «камня», но в душе презирает и тех, и других. Умелый соблазнитель, он возбуждает страсти вокруг себя, но шансов построить с ним что-нибудь прочное – от семьи до государства – ни у кого нет. Впрочем, когда возникает, казалось бы, неразрешимая кризисная ситуация, именно трикстер может предложить неожиданное решение проблемы и спасти всех. Это Долохов и Онегин, лирический герой в «Анне Снегиной» и Вронский, Молчалин и Алёша Попович. Вечная угроза семейной морали и устоявшемуся порядку, он – имитация системы и вечный её раздражитель. Вирус внутри системы.

3. И, наконец, «бумага». Молодой человек романтических взглядов. Очень наивен и чист душой. Зачастую только что прибыл из-за границы, поэтому далёк от местных реалий. Герой-»бумага» добр. Не показной, но настоящей добротой. И в силу этих своих качеств он отказывается существовать по правилам, установленным обществом. Он будет лучше лежать на условном «диване», или странствовать в поисках ускользающей правды, или обращаться со страстными речами к обществу в надежде достучаться хоть до кого-нибудь, или пребывать в иллюзиях, или пытаться кого-то спасти. При любом варианте несовпадение «бумажного» человека с системой слишком очевидно для окружающих.
«Бумага» принимает разнообразные обличья. Он может быть немощен и слаб, как лежащий на диване Обломов, может быть могуч и силён, как вставший с печи Илья Муромец. Таких героев объединяет одно – нежелание участвовать в «неправде», в силу чего рано или поздно происходит их столкновение с окружением. Тот же Муромец выделяется среди других богатырей не столько своей силой, сколько вот этой вот принципиальностью. Он постоянно спорит с князем, выступая для последнего в роли нравственного камертона, а поскольку решения князя часто сложно назвать нравственными, Муромец то садится в поруб, то отправляется в добровольное изгнание, то поднимает стихийный бунт.
Эти же варианты выбирает «бумага» и в статусе литературного персонажа. «Бумага» – это Чацкий, это Пьер Безухов, это Владимир Ленский, это князь Мышкин, это, как ни странно, Базаров и вообще все персонажи-разночинцы. Как мы видим, именно «бумага» является литературной реинкарнацией уже знакомого нам Иванушки-дурачка.

В. Герои и героини или русский треугольник.

Ну, да что мы всё о мужчинах? Поговорим о героях-женщинах. Русские женщины стали главными героинями наших историй очень давно, ещё во времена, когда неизвестные науке авторы придумывали фольклорные сюжеты. Спасает попавшего в княжеский поруб мужа Ставра Годиновича Василиса Микулична, спасает жениха Финиста Ясна Сокола Марьюшка, спасает своего братца Иванушку Алёнушка. Спасают (чаще) или спасаются (реже). Других целей у героини-женщины не существует – жар-птицы или царские короны их интересуют мало.
И нет у этих героинь ни подчёркнутой асоциальности Иванушки-дурачка, ни бытового лукавства Ивана-царевича. Зато есть исключительное бесстрашие, стальной характер, невероятная целеустремлённость и абсолютная душевная чистота. И эта чистота своё полное воплощение находит именно в целеустремлённости. Эти героини могут договориться с кем угодно, они могут скрываться, могут умолять, даже могут пойти на обман ради своей цели, но никогда, никогда не отступятся от спасения того, кого должны спасти.
В русскую литературу этот образ женщины перекочевал практически без изменений. Во многом благодаря «солнцу русской поэзии». Без страха сомнения идет вымаливать свободу жениху у императрицы Маша Миронова. Будут готовы ради любви идти до конца Татьяна Ларина и Маша Троекурова, и не их вина, что мужчины не окажутся достойными полюбивших их женщин.
Должен согласиться с комментарием критика Анны Жучковой к одному из своих постов на эту тему – в русской литературе и в русском фольклоре есть два типажа женщин: простая и чистая девушка – назовем её Алёнушка, именно об этом типаже шла речь выше, и женщина с характером и властностью, назовем её Василиса Премудрая. Или Марья Моревна, если взять пример из другой сказки. Именно к этому типажу, как мне кажется, принадлежала булгаковская Маргарита. Кстати, оба этих типажа присутствуют в «Идиоте» Достоевского – это, соответственно, Аглая и Настасья Филипповна. Но последний типаж побеждает реже. Как ни странно – простые девушки оказываются сильнее.
Эта женская сила передаётся из поколения в поколение. Героиня-женщина вообще больше привязана к роду, особенно к его женской линии – чем мужчина. Рядом с ней почти всегда маячит какая-нибудь няня или матушка, или, в крайнем случае, «домработница Наташа». И женщина всегда поддержит женщину и поделится с нею своими силами.
И во взаимоотношениях с мужчинами в наших историях решает всегда женщина. Так завёл ещё Пушкин, и русская литература этой традиции неуклонно следует. Именно женщина решает, когда отказывает, она решает, когда соглашается. Решает, когда уходит, чтобы не вернуться, и решает, когда приходит, чтобы остаться. Её выбор окончателен и не подлежит обжалованию. Иногда она обманывается в своём выборе, но никогда о нём не жалеет.
Единственное, чего не выносит наша героиня, вне зависимости от типажа – это обман. И уходит, и приходит она открыто, то ли бросая вызов обществу, то ли просто игнорируя его. И принимает – как Анна Каренина – все последствия этой открытости, от общественного осуждения до поезда. Тайные отношения – не для неё, и вот уже очередной Онегин «стоит как громом поражён», получив отказ на подобное предложение.
И от возлюбленного она ждёт такой же чистоты. Она поддастся обманчивому обаянию трикстера, приняв его за «бумагу», чтобы – если выживет! – с разбитым сердцем уйти от него к надёжности «камня», чтобы сбежать от последнего к абсолютной чистоте «бумаги». Этот – вечный – сюжет является вечным двигателем русской литературы, нашей вечной историей, которую мы будем рассказывать, пока она существует.
В полном виде эта история рассказана, кажется, лишь Львом Толстым в «Войне и мире», но отдельными своими фрагментами встречается во всех наших любовных историях – от «Бедной Лизы» Карамзина и до «Мастера и Маргариты». Этот любовный треугольник русской литературы – наша матрица, наш метасюжет, код нашей «загадочной русской души». Не исключено, что зашит он в нас на генетическом уровне.

Г. Национальный герой и большая история.

Думаю, уже всем понятно, куда я клоню, и из всех персонажей нашего трио на роль русского национального литературного героя больше всего подходит именно «бумага», то бишь очередная реинкарнация Иванушки-дурачка, человека с большим сердцем и слабой социализацией. Именно такой герой появляется практически во всех великих историях русской литературы. Иногда в центре этих историй стоит трикстер-»ножницы» – но лишь как антигерой, как наглядный пример гибельности такой стратегии поведения. А вот персонаж-»камень» никогда не бывает в центре истории, он всегда исчезающе-незаметен и маячит где-то на периферии сюжета.
Но очень хочется коснуться вопроса, как трансформировался образ «бумаги». Потому что дворянский недоросль, попавший в высшее общество сразу же после прибытия из-за границы или из родной деревни и в силу этого обладающий повышенной наивностью – это лишь один исторический тип и один (первый) исторический этап трансформации героя.
Уже ко второй половине 19 века в дело вступают разночинцы – трагические персонажи отечественной истории. Отпрыски «маленьких людей» – мелких чиновников в лучшем случае с личным дворянством, которые не могли передать это дворянство своим детям. И вот эти дети – образованные, с чувством собственного достоинства, но без дворянских привилегий – оказались вне социальной системы просто в силу обстоятельств своего рождения.
В литературу они вошли как «новые» люди: Базаров, Рахметов, Раскольников… Хотя на деле именно их лучше бы было назвать «лишними» людьми, поскольку они были чужими как – в силу образованности – для податных сословий, так – в силу происхождения – и для крепко держащего власть дворянства. И понимание последнего факта очень уязвляло их. Как бы ни был наделён тот же Базаров многими талантами, как бы ни был умен и образован – своим для семейства Кирсановых он не стонет никогда – сословием не вышел!
В поисках выхода герой-разночинец экспериментирует, например, пытается стать сверхчеловеком, чтобы превзойти конкурентов-дворян. Эксперименты не удавались. И вообще, это была всё та же «бумага», наивная и имеющая проблемы в отношениях с окружающим миром. Органически не способная ко злу. Даже Раскольников, который под влиянием идеи решается на убийство, в итоге оказывается не в силах вынести голоса собственной совести и приходит к покаянию. Даже Базарова, которого весь роман мы воспринимаем не иначе как циника и мизантропа, в финале романа наблюдаем лечащим крестьян от тифа.
Конечно, такой персонаж – как и его реальные прототипы – озлоблен, не получив того места в обществе, на которое чувствовал себя вправе претендовать. В недалеком будущем эта озлобленность приведет его в революцию, таких будет немного, но именно они станут её самым активным и последовательным элементом, тем ферментом, который, вброшенный в небольшом количестве, вызовет столь бурную реакцию. Но это будет потом. А мы идём дальше.
Тезисно, хотя каждый из этих тезисов достоин отдельной статьи. В 20 веке меняется сама структура общества. Бывшие крестьяне становятся сперва воинами, потом первыми служащими-горожанами. Вот и «бумага» становится госслужащим. Трикстер, кстати, тоже вслед за Остапом Бендером «переквалифицируется в управдомы», то есть в чиновники. Оба они как никогда близко подходят к образу «камня», впрочем, не сливаясь с ним до конца. «Важнейшим из искусств» в неграмотной стране становится кино, и вот появляется первый – сперва в книге, потом в фильме – «народный» герой, комбриг Чапаев, почти магическим, как и положено «бумаге», чутьём управляющий своим отрядом и оппонирующий явному «камню» – Фурманову. Но такой герой возможен только на войне. После Гражданской он исчезнет, чтобы воскреснуть на новой войне – в образе неунывающего Василия Тёркина, и после Великой Отечественной исчезнуть окончательно, не найдя убедительного воплощения в мирной жизни, где все места займут новые трикстеры – персонажи, заложенные еще Булгаковым или Зощенко.
«Бумаге» в этом мире будет всё меньше места. Процесс отпадения служащего-»бумаги» от системы показан в русской литературе со всем его драматизмом. Зыбин из «Факультета ненужных вещей» Домбровского или Дежкин из «Белых одежд» Дудинцева, или Авдий из «Плахи» Айтматова – все они будут пытаться если уж не перебороть систему, то хотя бы продолжать сосуществовать с ней, честно занимаясь своим делом, и все они будут системой отторгнуты. Постепенно к концу советского периода в литературе и в кино снова выкристаллизируются все три типа: камень, ножницы и бумага.
Только камень к этому моменту уже потеряет свой характер, превратившись в слабовольного, позабывшего собственные идеалы чиновника, трикстер, напротив – встроится в систему и расцветет, заполучив её самые лучшие ресурсы. Система вступила в период кризиса и они, в общем-то, мало отличаются друг от друга. А «бумага»… В отсутствие связи с заграницей и родовых деревенек «бумага» сможет существовать лишь в виде не находящего себе места подростка. Такого, какими он предстанет в фильмах «оттепели». Ещё нагляднее столкновение «бумаги» с поколением отцов показано в том же перестроечном «Курьере» (сначала повести, затем фильме).
Во всём этом остаётся непонятным только один вопрос: почему героем русской литературы – вне зависимости от политического строя – стал не государственник-камень, не носитель традиций и принципов – как тот же герой литературы английской, а практически блаженный, полагающийся на чутьё и совесть, вечный наш Иванушка?

Д. Национальный герой и имперское сознание

Поговорим – раз уж представился случай – на горячую тему – об имперскости русской литературы. На первый взгляд – да, конечно! А какой ещё ей быть? Русская литература создавалась людьми, которые рождались, жили и умирали в Империи. Включая тот период, когда эта Империя называлась Советским Союзом. Многие из писателей и сами служили ей – не в армии, так при дворе – и лира у них если и не абсолютно гармонировала с мундиром, то, во всяком случае, умудрялась как-то сосуществовать с ним.
А герои… Думаю, не ошибусь, если скажу, что 90 процентов литературных персонажей русской литературы классического периода служили или служат. Мне как-то попалась на глаза картинка, ранее я упоминал о ней: земля на трех слонах, слоны на черепахе. Земля была подписана «великая русская литература», черепаха – «страдание», а слоны – «маленький человек», «лишний человек» и «новый человек».
Вокруг этих трех понятий наверчено много всякого в научных работах и школьных сочинениях, но – вообще говоря – эти три типажа всего лишь описывают социальную картину образованного русского общества начала 19 столетия – когда эти понятия и были придуманы.
Лишние люди – это высшая аристократия, наследники родовых состояний. Они не служат, а если и служат, то им не интересно делать карьеру. Им вообще ничего не интересно – у них есть всё! Им тупо скучно. Маленькие люди – это мелкие дворяне, обладатели личного, но никогда родового – дворянства. Лично свободные, но бедные, они вынуждены служить, чтобы как-то прокормиться. И их дети – новые люди, разночинцы, как бы выпавшие из структуры русского общества. Не податное сословие, но и не дворяне.
Заметим, что ни крестьян, ни купцов здесь нет. Какая-нибудь Лариса Дмитриевна у Островского может быть сколь угодно бедна, но мужа среди купцов она себе не ищет. И Лопахин у Чехова – он может быть очень богат, но своим для дворянского общества не станет. Потому что классическая русская литература – она про дворян (исключение – Островский, но тут драматургия – особый случай). И тесно связанных с ними разночинцев. И вся этика, психология, философия этих героев – это этика, психология, философия дворянства.
А дворянство – это сословие служивое. Даже деятельность помещика рассматривалась как служба государству. И больше всего это сословие дорожило своей честью – главной сословной ценностью. «Береги честь смолоду» – гласит эпиграф к первой главе «Капитанской дочки», ставший, по сути, эпиграфом ко всей нашей литературе.
Государству служили – каждый на своем уровне – буквально все образованные люди, всё дворянское сословие. В советский период, к слову, эта система сохранилась, но с одной особенностью – служивым сословием стало всё общество. Образно говоря, всё общество было возведено во дворянство – по большей части, правда, в личное дворянство «маленьких» людей. И эта огромная иерархическая пирамида включала в себя всех граждан, включая выдуманных литературных героев.
Вот и наше великолепное трио – роль каждого определяется именно по его взаимоотношениям с системой, со служивой иерархией, когда «камень» – её основа, «ножницы» – мимикрирующий под неё вирус, «бумага» – критик извне.
И его роль – самая важная. Потому что при всей своей устойчивости – система обладает одним существенным недостатком. Она статична. И только критика извне – от «бумаги» – даёт ей шанс измениться.
Статичность – это как внешнее, так и внутренне свойство. Внешнее – потому что для Империи – как эту ситуацию видит русская литература – бесполезно расширение вовне. Потому что люди с иной ментальностью не смогут стать частью иерархии. В этом есть определённый парадокс. Один из частых сюжетов романтического направления нашей литературы – рассказ о любви русского офицера и прекрасной туземки. Например, «Бэла» Лермонтова или «Кавказский пленник» Пушкина. И в каждой из этих историй мы видим, что эта любовь обречена, а для женщины – ещё и трагична: она покинула прежнее общество и никогда не сможет интегрироваться в новое. Как в её обществе никогда не сможет стать своим офицер.
Но вообще, «колониальных» сюжетов в нашей литературе немного – тема находилась на периферии сознания. Русского Киплинга наша литература так и не породила. Для русского писателя новые земли – это в лучшем случае место свободы, куда он может временно убежать от «всевидящих очей» государства. Но как естественную среду обитания часть самой Империи русская литература их никогда не рассматривала. И это я ещё молчу про Льва Толстого, который в «Хаджи-Мурате» или в «Казаках» прямо утверждал несовместимость ментальности жителей Империи и обитателей свободных от её власти земель.
Статична система и внутренне – человек не может покинуть свою «категорию», своё сословие. Особенно обидно было разночинцам – их протест и привёл к появлению «новых людей» с их кипучей энергией. В будущем этот котёл взорвётся двумя революциями.
Был ли другой вариант? И какой герой теоретически мог его воплотить? Давайте разберёмся.

Е. Рождение царя.

«Чем обусловлен такой тип героя? Какой выгодой для нации? Какими условиями такими экзотичными?» – три вопроса, которые задала мне одна внимательная читательница в одном из комментариев. Чем заставили меня надолго задуматься. Действительно, если вспомнить наше замечательное трио, то почему наш герой – именно «бумага»?
Пойдём от обратного. Переберём остальные варианты. Вот кто мог бы стать героем? Трикстер-«ножницы»? Но у него нет конечной цели. А это фундамент, без которого всё бессмысленно. Трикстер может всё выиграть в моменте, но в конечном итоге – он всё теряет. Печорин, Бендер, Чичиков, Онегин, остальные – в финале каждый из них теряет всё. Даже в советский период, когда трикстер почти слился с государством – как литературный герой, как персонаж истории – он теряет всё. Это истории о наказании. Так что трикстер –  это, скорее, антигерой русской литературы.
«Камень» Николай I когда-то сожалел, что в «Герое нашего времени» главный герой – не Максим Максимыч, типичный «камень». Но – Максим Максимыч героем быть не мог. Его суть, суть «камня» – служение. Причём не только внутренним убеждениям и принципам, но и вышестоящей власти. «Камень» не существует вне иерархии. И во всяком случае он не пойдёт против неё. Даже по моральным соображениям.
Для «камня» важнее, чтобы внешняя картинка не вызывала неудовольствия начальства. Именно поэтому Каренина волнует не столько то, что ему жена изменяет, сколько то, чтобы об этом не узнали в свете. Это качество начисто лишают «камня» какой-либо инициативы и даже субъектности. Повторюсь, как персонаж он почти незаметен. У Пушкина в «Капитанской дочке» есть потрясающая сцена – военные чины Оренбурга решают: дать бой Пугачеву или отсидеться в крепости? И все большие начальники – не решаются давать бой и дружно голосуют за осаду.
Может быть, есть иные варианты? Свободный человек, предприниматель? Фигура, в отсутствии которой так часто упрекают русскую литературу.
Упрёки не справедливы – попытки были. Но Гоголю – Гоголю! – не удался образ Костанжогло во втором томе «Мертвых душ». У Гончарова не получился Штольц, в всяком случае, «бумага»-Обломов всё внимание перетянул на себя. Купцы у Островского или Чехова – явно чужие для дворянско-разночинского общества, и героями так и не стали. К Лопахину и то читатели до сих пор относятся с предубеждением, даром что все его действия были исключительно во благо окружающих его дворян.
Про советское время молчу, какие там предприниматели...
Самое главное состоит в том, что образ предпринимателя в литературе не мог появиться, поскольку он отсутствовал в жизни. Страна, которую эта литература описывала, была вне рынка, она всегда носила жёсткий иерархический характер, её каркас составляло служивое сословие. По типажу, то есть – люди-«камни» вперемешку с мимикрировавшими под них трикстерами.
Повторюсь, у такой системы есть одна большая проблема. Она быстро стагнирует. Что находит отражение в литературе. «Сужденья черпают из забытых газет // времен очаковских и покоренья Крыма», – говорит о людях «камня» «бумага»-Чацкий, и это почти диагноз. Для того, чтобы система начала меняться, ей нужна команда извне, желательно – с самого верха. Но как быть, если стагнация и там?
Русская литература ответ не даёт. Он есть только в фольклоре. Потому что именно в сказках Иванушка не просто побеждает зло – он становится новым царём! Умерев и возродившись, он получает руку царевны и её царство в качестве приданого. Носитель этики магического мира, он буквально призван к тому, чтобы принести её в социальные отношения. Другими словами, править по справедливости. Вера в доброго царя всегда была присуща русскому народу. Русский народ был не так уж неправ – строгий, но добрый царь был единственной возможностью системы адекватно функционировать.
Иногда в литературе мелькают косвенные признаки особых прав «бумаги». Титул князя носит Мышкин. Двойным благословением – царицы Екатерины Великой и «царя»-Пугачева – скрепляется брак Маши и Петра Гринёва. Вступает в права наследства и получает дворянство Пьер Безухов. Но вообще, литература ближе к жизни и поэтому никаких царей в ней нет, хотя Пушкин и пытался создать образ идеального царя-«бумаги» из Петра Великого. Пропаганда в советское время пыталась наделить чертами «дурака» образ того же Ленина, но то пропаганда.
Вообще, «бумага» сильна в кризисные периоды, когда государство с его иерархиями слабо. А в столкновении с сильной иерархией «бумага» в литературе обычно проигрывает. В лучшем случае, уходит в сторону, удаляется в деревню, в своё маленькое «царство», в частную жизнь. В худшем – гибнет. Иных вариантов нет. Точнее, не было, потому что у меня есть надежда, что кое-что изменилось. И «Иванушка-дурачок» нового тысячелетия всё-таки сможет получить своё царство.

Ё. Герои нового века

Отдельно стоит выделить вопрос, как обстоит дело с национальным героем в современной русской литературе. А дело обстоит довольно интересно – похоже, что сложившаяся схема претерпела серьёзную трансформацию и породила новый, невиданный до сих пор тип национального героя.
Ещё совсем недавно было всё по-прежнему. Критик Лев Данилкин в своей статье «Клудж», посвященной обзору прозы «нулевых», писал, что в литературе «нулевых» было две разновидности Главного Героя – Художник и Воин. «Почему именно эти герои стали Главными в литературе, а не «менеджеры»? – задаётся вопросом Данилкин. – Наверно, это связано с тем, что литература, которая ставит перед собой сверхзадачу преодолеть собственное время, – это всегда род утопии, некий проект, противостоящий пошлости жизни, «консумеркам души», по Пелевину. А жизнь в нулевые была пошлая – и особенно потому, что официальная/общепринятая идеология времени была мещанская, для лавочников. Соответственно, типов, порожденных этой официальной идеологией, возникло множество (все эти менеджеры, в диапазоне от «говорящей оргтехники» до олигархов и бунтарей), а вот в дефиците оказались те, кто в состоянии был либо противопоставить этой идеологии Искусство (тип Художника), либо намеренно и жестко насаждать какую-то свою, нефальшивую идеологию, какой-то свой (утопический) проект, проект преобразования обыденности (тип Воина)».
Это всё узнаваемые образы. В «художнике» из «Клуджа» мы с лёгкостью опознаем нашего «Иванушку», вытесненного суровой действительностью в сферу искусства. В «служителе» мы с не меньшей лёгкостью узнаем «камень». С той оговоркой, что свой утопический проект «камень» несёт из прошлого, оставаясь служителем сложившейся системы. Это, напомню, «нулевые». В «десятых» ситуация начинает на глазах меняться. Во-первых, произошла трансформация героини.
В 2015 году вышла и стала бестселлером дебютная повесть Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза». Повесть породила бурную дискуссию, в которую мы углубляться не будем. Отметим лишь сам факт читательского успеха, который свидетельствует о том, что история явно попала в нерв общественных ожиданий. Что, в свою очередь, говорит о достоверном образе главной героини.
А героиня – та самая Зулейха – проходит в повести серьёзную трансформацию. Из бессловесной полурабыни, живущей в традиционном обществе в самом негативном смысле этого термина, она превращается в личность, способную на мнение и поступок. Меняет её, как ни парадоксально, лагерный опыт. Решение удивительное, но понравилось многим. В позитивных оценках книги сошлись и читатели-либералы, и читатели – поклонники сталинского времени. По крайней мере, часть из них. Объединила столь разные лагеря, по-видимому, нелюбовь к традиционному обществу.
«Зулейха…» и возвестила появление нового героя. Это персонаж, порвавший с традиционным обществом. Не служитель и не художник, скорее, частное лицо, человек вырвавшийся из иерархий. Если это персонаж-женщина, то она не стремится к семейным отношениям, во всяком случае, они уже не составляют смысл её жизни. Вот и Зулейха, выбравшись из традиционной деревни, ведёт себя очень независимо и перед лицом власти, и перед лицом возможного возлюбленного.
Пример независимой героини-современницы дал Алексей Сальников в повести «Одновременно». Повесть не пользовалась таким успехом, как нашумевшие «Петровы в гриппе…», но в рамках нашей темы, может быть, даже более показательна. Действие происходит в до боли знакомой реальности девяностых, украшенной небольшим фантастическим допущением. В анамнезе героини есть и разрыв – не по её воле – с традиционной, опять же – в негативном смысле – семьей, и попытка – успешная – построить семью собственную на ценностях традиционной семьи уже в хорошем смысле этого слова, включая принятие не самого традиционного личного выбора у собственных детей.
Реалии повести настолько узнаваемы, что иногда возникает недоумение, зачем в хорошую реалистическую прозу добавлять непонятный фантастический элемент. Даже при том, что людям, не чуждом поэзии, известно, что наделение хороших стихов свойствами, присущими… эээ… сильнодействующим веществам – не такое уж и преувеличение.
И таких героев было все больше и больше. В отличие от «камня», у них нет доминанты служения. В отличие от «бумаги», они довольно твёрдо стоят на ногах и обладают практической смёткой и здравым смыслом. В отличие от «ножниц», у них есть достаточно жёсткая система ценностей.
В жизни нашей «троицы» тоже происходят перемены. «Камень» уходит со службы. Теперь он «одинокий волк», наслаждающийся своим новым статусом и любовью своей женщины. Очень ярко этот сюжет воплотился в произведениях Андрея Рубанова.
Не всегда этот разрыв с традиционным обществом происходит добровольно. И не всегда он заканчивается благополучно. В романе «Текст» Дмитрия Глуховского (иноагент) главный герой покидает традиционный мир помимо своей воли и оказывается в мире, живущем по законам трикстеров. Он гибнет, отказываясь принимать эти законы. При этом демонстрирует полную готовность жить нравственно здоровой жизнью частного человека, чего априори лишены трикстеры всех мастей.
Этот герой – назовём его героем-буржуа – ещё слабо укоренен в нашей литературе. И довольно слабо укоренен в жизни. Он чужой для традиционного общества, начиная от традиционных патриархальных порядков, заканчивая иерархической пирамиды, которая пронизывает его. Он – вне системы, при этом не пытается трансформировать ее извне. Скорее, он представляет собой конструктивную альтернативу системе.
Свидетельствует ли появление этого героя о начале глубинной трансформации нашего общества или он окажется лишь случайным и недолгим эпизодом в истории литературы – покажет время. Но его появление – без всякого сомнения – даёт нам надежду. Возможно, не только литературную.

---
* Л. Данилкин. Клудж. // «Новый мир», 2010. № 1.


---
Опубликовано в журнале "Кольцо А", № 163-164