МУЗА

- Марусенька, - Евгений Борисович сделал вольт на круглом стуле, - деточка? - еще вольт, - Мусечка? Я же просил! Не крути, деточка, стул? Я же не достаю до клавиш?!
- Женьчик, прости, - Маруся, тридцатилетняя блондинка, обворожительная свежей женской полнотой, которая случается у забалованных и любимых жен, валяется на диване, листая журнал, - я вчера на ём каталась!
- Муся! Не на "ём", на нём! - Евгений Борисович морщится досадливо, - и потом, это же мой рабочий инструмент! Мусенька, я же - композитор!
- Ой, ну да, ну да! - Маруся зевает. У нее прекрасные зубы, крепкие мелкие зубы молодой хищницы, способной перегрызть кабель или шею соперницы. Муся - Марина, маникюрша из салона на Огарёва, её клиентура - музыканты вообще и пианисты в частности, композиторы, дирижеры и прочая музыкальная элита Москвы. Бомонд. Муся потратила немало сил, чтобы пробиться на это место, жертвовала собой, и вот - достигла. Но студенты Консерватории были добычей на будущее, маститые исполнители были недостижимы, композиторы-песенники, советская музыкальная знать, предпочитала обслуживание на дому, и пришлось довольствоваться Евгением Зарайским, бывшим по метрике Заройцем, но, сами понимаете, даже в Союзе Композиторов это было рисково. Зарайский писал нужное. Оперы. Кантаты. Сюиты. Прелюдии. Даже музыку к балету. Объединяло все эти бессмертные творения одно - главная и направляющая мысль о партии, Ленине, и единстве рабочего класса с колхозным крестьянством и интеллигенцией. Ленин в продажу шел бодро, в течение года в СССР отмечалось множество ленинских праздников, как-то раз "Гимн субботнику" принес Зарайскому возможность год сидеть безвылазно в Доме Композиторов в благословенной Юрмале. Хватало средств и на машину "Жигули", и на кооператив, и на валютную "Березку", и на частного дантиста и даже на скромные утехи по мужской части. Супруга Зарайского, Инна Ильинична, дородная, о трех подбородках, диетическая, кефирная, озабоченная здоровьем супруга, давно надоела Евгению Борисовичу и он, ускользнув ночью на цыпочках к буфету, пил мелкими глотками коньяк и мечтал о том, чтобы Инка сделалась спутником какой-нибудь планеты. Скажем, Юпитера. Взрослая дочь Зарайских прожигала отцовские денежки в сомнительных молодежных компаниях, сидела третий год в академке журфака МГУ, но была нежно любима Зарайским. В этот как раз момент Мариночка, приехавшая покорять Москву из городка Пыталово, полируя расслоившиеся от кефира ногти Зарайского, сделала то, что не смог сделать сам Евгений Борисович. Она перекусила золотое кольцо опостылевшего супружества, добилась развода с ошеломленной супругой Инной Ильиничной, и утвердилась в трехкомнатной квартире на 1-й Миусской. Инна Ильинична, скорбно поджав губы и побившись о полную бесчувствия к ней стену композиторского профкома, съехала в кооператив в Черемушках, и стала ждать, когда "эта стерва уходит-таки бедного Женьку". Пока же Зарайский процветал, наливался молодой энергией и даже накропал, держа карандаш во рту и барабаня по клавишам, ноктюрн "Ночи любви" и песенку "Маруся", долженствовавшую получить успех благодаря фильму про чекистов. В ту золотую осень, Зарайский, кланяясь униженно и осыпая шоколадом Правление СК, выгрыз творческую путевку в Пицунду, и чувствовал себя Ротшильдом. Мусечка, осознав, что теперь она - "супруга", а уж никак не любовница, ругалась с горничной, капризничала в столовой, строила глазки горячим, но сдержанным абхазам, требовала у Женечки денег на импортные шмотки, которые ей начали доставлять подозрительного вида личности и вообще, вела себя раскрепощенно и дерзко. Зарайский, маленький, кругленький, с нежными розовыми детскими ушками и неожиданно грозной курчавой порослью на женской груди, таскался на пляж, расстилал пикейное одеялко, прихваченное из номера, массировал Мусечкины плечики, пока та, умостив подбородок на стопку нотных тетрадок, стреляла глазками в сторону поджарых бронзовых атлетов, играющих в волейбол. Зарайский ревновал, кусал ногти, мерил шагами реликтовую сосновую рощу, но Мусечка, понимая, что власть её безгранична, стала таскать несчастного композитора в "киношку" пансионата "Литфонд", к писателям, на творческие вечера дома творчества "Пицунда" к киношникам, после чего, окончательно обезумев, с утра и до обеда валялась неглиже на нудистском пляже. Страдания Зарайского были непередаваемы! Под его пальцами рождались жалобные звуки, полные такой тоски и любви, что под окнами номера начали собираться отдыхающие. В основном, музыковеды - накапливали материал про творчество Зарайского. Жень, - сказал ему известный легким пером музыковед, циник Фима Керштейн, - оформи все это, старик? В "Литфонде" сейчас на отдыхе поэт Бузевич, он в простое, и еще эта поющая кобыла из Москонцерта в "Колхиде", я вас сведу! Как хорошо решать творческие вопросы под шум моря и сосен, под шуршание гальки! Пара вечеров у рояля, под дивное вино и мандарины, под "Мальборо" и под "Голос Америки" в перерывах, и вот - песня! "Крик чайки". Тут и любовь, и самопожертвование, и даже слегка генеральная линия партии - про Родину, в виде моря. Зарайские еще паковали чемоданы и укладывали мандарины в плетеные корзины, а в Москве уже пели "Чайку", уже молодые исполнители теснили заслуженных, уже готовилась запись к "Голубому огоньку", уже, уже росла слава! На гонорар, впрочем, Зарайский не купил себе давно желанный Bl;thner, а записался в очередь на Москвич - для Мусечки. Все-таки, отдадим ей справедливость - музой-то была она?!