Фильм Бергмана Причастие

Глава 1. Фильм “Причастие”: молчание Отца

Анализ фильмов Бергмана был замкнут мыслью, что крест не берут, потому что не знают, что за смертью — жизнь. Но у этой формулы остался непроверенный край. Разговор шел о кольце, разомкнутом между людьми, — и о нуле, занятом отказом, силой, перепрыгиванием. Ноль в нашей системе всегда был позицией человека. «Причастие» (1963) — второй фильм трилогии о молчании Бога, между «Как в зеркале» и «Молчанием», — ставит вопрос, которого система не ставила: что происходит с кольцом, когда молчит не человек, а Отец. Когда разрыв идёт не снизу, от живого, а сверху, от самой вертикали. Это проверка системы на её собственном пределе — и потому эта глава не расширение анализа, а надстройка над последним этажом.

Внешнее и внутреннее

Внешне: зимний день, полупустая сельская церковь. Пастор Томас Эрикссон служит полуторачасовую службу для нескольких прихожан; поёт мизантропический органист Фредрик; на колокольне парализованный пономарь Алгот. После службы пастор принимает учительницу Марту, которая любит его и пишет ему длинное письмо. К пастору приходит рыбак Юнас Перссон — его терзает страх перед атомной войной, сообщения об испытаниях в Китае. Томас говорит ему о молчании Бога — не как утешение, а как то, что он сам, по его собственному признанию, уже не верит. Юнас уходит и стреляется из ружья. Томас читает письмо Марты, говорит ей правду: «я никогда не любил тебя». Смерть жены он пережил с облегчением. Вечером Томас возвращается в церковь, находит Марту, и они вместе остаются на причастие. Марта спрашивает: «Так кто же способен жить с этим?» — «С чем?» — «С молчанием Бога». Фредрик поёт «Отче наш» — насмешливо, и его смех оказывается точным рефреном финала. Томас начинает служить причастие — в пустой церкви, с Мартой, стоящей в первом ряду.
Внутри: это не история веры и неверия. Это история вертикали, у которой отняли верх. Все наши кольца разрывались горизонтально — между людьми; здесь разорвана связь вверх, и вопрос фильма не «верит ли Томас», а «может ли кольцо держаться, когда не отвечает высшая вершина». Бергман снял единственный в своей работе фильм о кольце, в котором живая сторона — пастор — стоит перед нулём, который не охраняется и не занят, а просто есть в молчании.

Стихии и позиции

Томас - форма, которая лишилась жизни. Земля без воды: порядок, служба, часы, облачение, алтарь — всё держится; под формой пусто. Его дух потерял веру — но его тело продолжает службу. По трём уровням вертикаль разорвана сверху: дух больше не говорит, тело говорит по инерции, душа — та немая точка, где живёт его несказанная правда о жене и о Марте. Это не Элизабет: Элизабет охраняла пустоту и получала от неё власть. Томас свою пустоту не охраняет — он её везёт, как груз. Его казаться — не маска, не оружие, а остаток: форма, которая осталась, когда ушло содержание, и от которой он не может отказаться, потому что она — его должность, его хлеб, его идентичность. Это делает его не нулём, а раненой формой — и это различение окажется решающим для финала.

Марта - вода с землёй. Любовь, готовность, терпение; земля — её профессия, её ясность, её способность жить. Её вертикаль целая — и потому её страдание самого чистого сорта: она отдаёт дар, который некому принять. Её руки покрыты экземой — и это не деталь: тело Марты говорит правду раньше её души. Кожа горит там, где она держит книги и письма, — любовь, которая не находит выхода, выгорает на поверхности. Как у Алмы: тело честнее духа. И как Алма, Марта бежит в речь — её письмо, длинное, объясняющее, — попытка перевести себя через Посредника в избытке: рассказать, оправдать, приблизить. Но у Марты есть то, чего не было у Алмы: земля. Она не растворится в Томасе — она останется стоять, когда его не станет, и потому её судьба не утопление, а непринятое постоянство, замороженное отчаяние. Это новый персонажный тип для системы: жертвенное без утверждающего, но не гибнущее, а выдерживающее.

Юнас - Ребенок мира, человек народа. Рыбак, вернувшийся с войны, живущий вне института. Он приходит к пастору как ребёнок приходит к отцу: за ответом, за рукой, за словом, которое поддержит. И получает проповедь о молчании Бога — произнесённую, как сам Томас признает, человеком, который в Него не верит. Здесь фильм даёт системе своё самое жестокое наблюдение: Юнас не умер от атомной бомбы — он умер в отчаянии от пустого отклика. Слово без дара убивает. В «Персоне» Алма говорила в ноль — и существовала, потому что у неё был избыток жизни. Юнас избытка не имел: он пришёл за тем, чего у него не было, — и спросил у пустоты. Пустота не ответила. Смерть Юнаса — первая в работе смерть, причинённая не действием и не бездействием в узком смысле, а качеством ответа: смерть, к которой пришли за жизнью, и не получили её.

Алгот - как истинный Посредник, как Сара в «Сценах». Парализованный пономарь, который двадцать лет страдает от боли и потому свободен от функции: у него нет роли, которую надо защищать. И он делает то, что делает истинный Посредник, — переводит без узурпации. Его рассказ о Христе — сердце фильма — будет разобран ниже.
Фредерик - узурпированный Посредник в чистом виде: ритуал, который перешёл в собственность исполнителя. Он поёт и играет не для службы — для себя; его музыка — форма без содержания, украшающая пустоту. И его финальное пение «Отче наш» — насмешливое, дребезжащее, поверх святого слова — это тот же смех Элизабет: культура, осмеивающая своё собственное содержание. Только у Элизабет смех был позицией нуля; у Фредрика — просто поза. Это не умаляет его функции: смех над святым, следующий за молчанием Бога, — точнейший индикатор, что в этом доме и правда пусто.

Кольцо деградации Томаса

Стадии коротки — фильм спрессован, как «Стыд», в один день.

Подавление — Марта под его формой: он держит её на расстоянии, не отпуская и не принимая; подавление не действием, а неприсутствием.

Страх — «замри»: Томас не убегает и не бьёт — он стоит, потому что бежать некуда и бить некого. Отчуждение — без метафор: пустая церковь, три прихожанки, служба как одинокий ритуал.

Ложь — Томас произносит проповедь, в которую не верит. Это ложь-уверенность в иллюзии, но перевёрнутая: он не верит в иллюзию, но исполняет её всё равно. И здесь фильм проводит тончайшее различение: Томас не врёт в обычном смысле — он честно служит тому, в чём не уверен; но слово веры, произнесённое без веры, — это ворованная форма: узурпированный Посредник, который говорит от лица Отца, которого нет. Проповедь Томаса — то же клише из «Сцен», только не личное, а литургическое: мёртвая культура, говорящая вместо живого.

Предательство — Юнаса. Томас не солгал рыбаку и не обманул его — он отдал ему свою правду: Бог молчит. Правда без любви, камень вместо хлеба — вот форма этого предательства, и она выводит нас на самый тонкий слой.

Стыд Томаса живой: он знает цену тому, что сделал, и фильм показывает, что стыд его не выжигает совесть — он носит его, как носит форму. Самонаказание — в его возвращении в пустую церковь вечером: не покаяние, не ритуал, а молчаливое решение стоять на том месте, которое он обязан держать.

Истина как кость: сцена с письмом

Отдельно — сцена с письмом Марты.
Марта пишет письмо, в котором обнажает свою душу: вручает Томасу себя целиком, без границ, без задней мысли. Томас читает — и отвечает правдой: «я никогда не любил тебя». Здесь происходит нечто важное и грозное: истина сказана — и истина режет. Мы прошли различение: истина освещает — тень видна сама; истина не обвиняет. Но вот случай, в котором истина светит и всё-таки режет, — и это заставляет уточнить формулу. Различие проходит не между истиной и ложью, не между светом и тьмой, а между двумя способами держать правду: правда, сказанная из полноты любви, — свет; правда, сказанная из пустоты, — кость без тела. Томас не обвинял Марту. Он не хотел ранить. Но его истина — правда без любви, сказанная человеком, у которого под формой пусто, — и потому она бьёт, как бьёт обнажённая кость: не от злобы, от оголённости. Система получает уточнение, которого ей не хватало: это не истина режет — это истина, сказанная без тела любви, режет. Свет истины освещает тень; свет как прожектор охраны или костяная рука, срывающая покров, — рассекает. Содержание одно — различает то, чем занят говорящий. Марта получает от Томаса правду о его пустоте — и эта правда не может не ранить, потому что идёт из раненого духа.

Смерть как разделение души и тела

Теперь — состояние Томаса можно назвать точно.
Разделение души и тела есть состояние смерти. В Томасе это разделение свершилось: тело живо и служит, дух пуст, а живая часть — душа — не умерла, но отделилась. Куда она делась? Об этом — следующий раздел; пока зафиксируем главное. Смерть Томаса — не окончательная: это замершая смерть, стазис, промежуточное состояние, в котором форма сохраняется, содержание отсутствует и движение остановлено. И у этой смерти есть единственный выход: совместное воскресение со Христом. Воскресение нельзя совершить в одиночку и нельзя совершить вполсилы — но Христа в Томасе нет. В нём нет живой веры, нет живого отклика, нет движения к жизни. Его смертный покой — даже не отчаяние: отчаяние предполагает живую реакцию, а в Томасе живого не осталось. В нём покой формы — форма без содержания, которая продолжает существовать, не притворяясь живой и не будучи ею.
И это отличает Томаса от всех героев работы. Элизабет охраняла пустоту — она была занята. Ян вырезал в себе уязвимое — он был занят силой. Анна заняла вершину смертью-местью. У Томаса ничего не занято: его пустота не охраняется и не вооружена — она просто есть, и она не видит двери. Вечное пребывание в пустоте не может открыть дверь — оно эту дверь не видит. Служение Томаса честно, но честность не открывает: оно удерживает место у двери — не больше.

Марта живая душа Томаса

Если разделение души и тела — состояние смерти Томаса, то у этого состояния есть вторая половина: живая часть не умерла — она вынесена вовне. Марта. Это инверсия «Персоны», и она точна. Там кольцо перекачивало: живое вытекало из Алмы в чужой сосуд — живую душу отнимали. Здесь обратная конструкция: живая душа не отнимается — она предлагается. Стоит напротив, держит в руках себя целиком — и её отвергают. В «Персоне» живое забирали; здесь живое подносят — и не берут. Формула Томаса от этого становится страшнее: его смерть не в том, что душа умерла, — в том, что её живую половину он видит стоящей перед собой и отвергает.
У фильма есть точный визуальный аргумент. Марта посылает фотографии — и на них она похожа на покойную жену Томаса. Смерть жены он пережил с облегчением: живую душу он отверг уже однажды, когда она была рядом в браке. Теперь она возвращается — в другом теле, с экземой на руках, — и отвергается вторично, по той же линии: голая живая плоть вызывает у него брезгливость. Не женщину он отвергает — живое как таковое, потому что живое требует чувствовать, а чувствовать — значит умереть для того смертного покоя, в котором он живёт. Экзема получает здесь своё окончательное значение: живая душа, которая не принимается, горит на поверхности. Не у Марты болят руки — у отвергнутой души Томаса горит кожа в чужом теле.
Отвергая Марту, Томас отвергает собственное Воскресение. Совместное Воскресение со Христом требует принять живое — а живое предложено ему в форме, которую он мог бы взять руками. Христа в нём нет; но мост между мёртвым и Воскресшим стоит в одной комнате с ним. Отвергая Марту, он держит дверь закрытой с обеих сторон. И название фильма читается дважды — в этом глубина замысла Бергмана: «Причастие» — служба, которую Томас совершает: он даёт причастие. Но причастие — это и принятие: принять в себя живое, соединиться. Томас служит причастию — и сам ещё не причастился. Он раздаёт то, чего не принял; чашу он донёс — соединение ещё не свершилось.

Ноль сверху: Алготи крест

Теперь — сердце фильма и новый этаж системы.
Алгот рассказывает Томасу свою теорию креста, выстраданную двадцатью годами боли. Иисус возопил с креста: «Боже мой, Боже мой, для чего ты оставил меня?» — и не было ответа. Отец молчал перед агонией Сына. И Алгот говорит фразу, ради которой снят весь фильм: если так — то Христос увидел то, что видим мы.
В терминах системы это переворот. Всё, что мы прошли, предполагало: ноль — позиция человека; крещение в смерть — способ её пройти; за смертью — жизнь, и потому путь ведёт через тишину к полноте. «Причастие» ставит это под нож: на Голгофе молчал не человек — молчал Отец. Разрыв вертикали сверху. И Христос не прошёл мимо этого молчания — он вошёл в него как в последнюю пустоту. Он не знал наверняка, что за смертью жизнь, — на кресте у него были сомнения, и он думал, возможно, всей душой, что Бог оставил его навсегда. Это было отчаяние живого — и оно не осталось без конца: Сын сам прервал тишину словом «Свершилось». Ответ на молчание пришёл не голосом, а актом: не отклик — конверсия. Молчание не отвечает; молчание завершается — и завершение и есть ответ.
Это значит: пройденный ноль — не потому ноль-дверь, что за ним гарантированная жизнь. Он ноль-дверь, потому что входит в молчание без гарантии — и всё равно отдаёт себя в жертве. Жертва теперь получает свою последнюю глубину: Христос умер не для того, чтобы нам не нужно было умирать, и не для того, чтобы показать нам результат; он умер, войдя в ту же тишину, в которую мы не решаемся войти, — не зная, что за ней. «Прости им» прозвучало в этом молчании — а не над ним. И это ставит вопрос главы на новую опору: крест не берут не потому, что не знают, что за смертью жизнь, — его не берут, потому что не хотят умирать в неизвестность. А вся цена как раз в этом: идти в тишину без ответа, в отчаянии живого сердца. Ноль пройденный — это не позиция, за которой свет; это позиция, в которую входят с голой душой, — как Марта, которая принесла себя Томасу, чтобы стать с ним единым человеком, но Томас пуст: в нём нет жизни, которую можно было бы принять.
И здесь замыкается асимметрия, ради которой фильм существует в нашей работе. Элизабет занимала ноль отказом и охраняла его. Ян — силой. Анна — смертью как местью. Юхан не решился войти. Томас — стоит перед нулём, который не занят никем: молчанием самого мира. И его вертикаль держится на одном: на теле, которое продолжает служить, — в вечном пребывании в пустоте. А вечное пребывание в пустоте не открывает дверь — оно её не видит.

Молния Алгота и конверсия

Алгот — истинный Посредник — произносит молнию Творения в самой тихой форме из всех, что мы видели. Приносит как откровение видения. Его слова — тихая молния снизу вверх: из больного тела, из двадцати лет немой боли — пробой истины к духу пастора. И впервые в работе молния конвертируется полностью — и конверсия у неё самая неожиданная из возможных.
Томас возвращается в церковь. Вера не вернулась: он не уверен ни в чём. Он не знает, может ли служить, — и служит. Он готовит причастие для Марты и для себя — единственных, кто остался. И произносит слова литургии — не как обман, не как клише: он честно знает, что не верит, и всё равно даёт причастие. Фредрик поёт насмешливо — и смех его бьёт мимо: потому что через форму Томаса проходит то, что не было в ней раньше, — дар без отклика. Тело держит то, что дух не может вынести, — покой безысходности.
Здесь система получает своё уточнение, и оно переводит работу на новую ступень. Мы имели: кольцо-труба («Персона»), кольцо-пепел («Стыд»), кольцо-повтор («Сцены»), кольцо-конверсия (Толстой). «Причастие» даёт пятую форму: кольцо-служение. Форма жива, вера мертва, связь под вопросом — и человек служит всё равно: не потому, что уверен, а потому, что отдача не требует уверенности. Это не клише: клише притворяется, что живо. Служение Томаса ничего не притворяет — оно молчаливо признаёт пустоту и всё равно держит форму, как держат чашу: не потому, что в ней есть вино, а потому, что её надо донести.
Тест прозрачности на быть или казаться здесь работает по-новому: через форму проходит не отражение — отражать нечего, — а дар без отклика; и это единственный акт, который остаётся честным после смерти содержания. Не казаться и не быть — нести.
Здесь нужено поставить кавычки на слово «долг». Павел говорит: «не будьте никому ничем должны, кроме взаимной любви». Значит, есть долг любви — и как он соотносится с системой раны, в которой долг есть орудие? Различение такое. Долг в системе раны — это обязательство с кредитором: подарок стал долгом, любовь — обязанностью, взаимность — господством; его можно подсчитать, потребовать, погасить. Долг любви, о котором говорит Павел, — не обязательство, а состояние: любовь нельзя подсчитать и вернуть, она не «ты мне — я тебе», а постоянное пребывание в даре. Служение Томаса — долг первого рода только по видимости (должность, Церковь, распорядок); по существу оно ближе ко второму: его никто не требует в тот вечер, когда он остаётся, — некому предъявить счёт, и он всё равно держит чашу. Это обязанность без кредитора — единственная обязанность, которая не входит в систему раны, потому что не имеет получателя платежа. Точнее всех это выражено словом «нести»: нести — держать дар, у которого нет адресата; долг — требование, у которого есть кредитор. Не казаться и не быть — нести.
И вопрос Марты, «можешь ли ты жить с этим», — получает ответ не словами, а самой службой: ответ — да, вот так. Не восстановив веру, не разрешив молчание, не войдя в ноль и не вернувшись — продолжая. Это точка возврата нового типа: не признание «моя роль была ложью» (Томас уже признал это), а признание «я несу то, за что не получаю отклика» — и продолжение дара в этой тишине.

Три вершины незавершенной конструкции

Но служение — не финал, и здесь система обязана быть точной до конца.
Служение не открывает дверь — оно удерживает место у двери. Тот, кто несёт чашу в пустоте, не находит полноту; но он сохраняет то единственное, из чего дверь когда-нибудь может быть открыта: не разрушенную форму. Служение — не путь и не ответ. Служение — ожидание, в котором не убито место для ответа. Финал фильма не открыл дверь и не закрыл её — он впервые остановил отвержение: Марта стоит в первом ряду, и живая душа, которую выталкивали двадцать лет, больше не выталкивается. Это направление, не итог: если Воскресение Томаса когда-нибудь случится, оно случится совместным — через ту, которую он отвергал.
И теперь вся конструкция фильма собирается в симметрию из трёх вершин. В расколотом теле Христовой церкви  обнаруживается действие без видения — Томас: он несёт, но двери не видит. Видение без действия — Алгот: отняли действие — дано видение; он единственный в фильме, кто знает о кресте то, что нельзя знать иначе, — но его некому донести, он парализован. Живая душа без принимающего — Марта: любовь, стоящая в одной комнате с тем, кто её отвергает. Три вершины — три половины одной целой конструкции: взять видение Алгота, живую душу Марты и служащее тело Томаса — и Воскресение было бы возможно. Каждый держит свою часть; никто не может соединить их с чужими. Это и есть точный образ разделённой души, вынесенной на масштаб целого прихода: тело в церкви, видение на колокольне, живая вода в ризнице — и между ними разрыв, который никто не в силах закрыть в одиночку, потому что Воскресение — совместное.

Итог главы

«Причастие» ставит систему на её последний этаж и прибавляет к ней четыре вещи. Первое: ноль может стоять не на позиции человека, а над всей вертикалью — молчание Отца; и это не опровержение системы, а её предельный случай. Второе: истина режет не по содержанию, а по тому, из какой полноты она сказана; свет истины, поднятый пустой рукой, — кость без тела. Третье: кольцо может существовать в режиме служения — форма, в которой нет отражения, но которая не притворяется живой и всё равно держится; не казаться, не быть — нести. Четвёртое — самое глубокое: разделённая душа не умирает — она выносится вовне и стоит напротив, предлагая себя. Смерть Томаса — не отсутствие живого, а отвержение живого, предложенного в форме, которую он мог бы взять руками.
Ответ главы теперь полон. Крест не берут потому, что не хотят умирать в неизвестность. А Христос умер в неизвестность — в молчании Отца, без гарантии, — и потому его путь — не обход тишины, а вход в неё. Тот, кто видел то, что видим мы, — тот и есть путь. И Томас, не верящий, служит в пустой церкви — не потому, что нашёл выход, а потому, что чаша, в которой пусто, всё равно должна быть донесена. Его Воскресение — если оно случится — будет совместным: через живую душу, которую он больше не выталкивает, и через видение, которое двадцать лет ждёт на колокольне.