Матрица лжи

У Максима были две главные страсти: авангардная поэзия и попытки познакомиться с девушками на станции метро «Маяковская». Действовал он с кристальной вежливостью: подходил ровно на полтора метра, учтиво приподнимал берет и спрашивал, не желает ли барышня прослушать терцин о сингулярности бублика.

Девушки смущались, хихикали, а один бдительный дежурный по эскалатору шепнул коллеге:

— Гляди, опять этот… маньяк ходит!

Максим слово услышал, но значения его решительно не понял. В детстве Максим читал исключительно трактаты по логике, древнегреческие мифы и словари Даля, пропуская криминальную хронику. Для него слово «маньяк» звучало как что-то среднее между «коньяк» и «пастернак» — то есть вполне интеллигентно, хотя и с лёгким французским прононсом. Он даже слегка приосанился, решив, что это неофициальный литературный титул вроде «романтика» или «чудака».

Слухи докатились до Известного Правозащитника — человека с бархатным баритоном, седой бородой и невероятно проницательным прищуром. Правозащитник пригласил Максима в свой кабинет, плотно притворил дубовую дверь, налил крепкого чаю и, драматически понизив голос, произнёс:

— Максим. Будем откровенны. Мне тут ребята из… компетентных органов шепнули на ушко, что ты — маньяк.

— Очень лестно, — с достоинством поклонился Максим. — Хотя я предпочитаю термин «неофутурист».

Правозащитник поперхнулся чаем:

— Постой. Ты понимаешь, о чём речь? Маньяк — это тот, кто… ну, девушек убивает! В тёмных переулках!

Максим посмотрел на мэтра с глубоким, искренним недоумением, в котором читалась лёгкая жалость к кругозору собеседника:

— Кого убивает? Чем? Я сегодня утром полчаса не мог открыть банку с абрикосовым джемом, потому что у меня даже перочинного ножика нет! У меня в кармане — студенческий билет, половинка яблока и чехол от очков. Да и как бы я мог что-то скрыть, если меня с самого детства окружающие раз тридцать пять предупреждали, что все вокруг всё про меня знают? За мной даже соседка по лестничной клетке наблюдает через глазок, когда я мусор выношу! Какой из меня маньяк без оружия и в условиях тотальной прозрачности?

Правозащитник нервно закашлялся, промокнул лоб шелковым платком и быстро перевёл разговор на погоду.

На самом деле никакого дела о «маньяке» в природе не существовало, и органы про Максима и слыхом не слыхивали. Весь этот маскарад со страшными терминами Правозащитник срежиссировал самолично. Накануне к нему случайно попала потрёпанная тетрадка Максима со стихами, и бедный гуманитарий потерял сон.

Дело в том, что стихи Максима кишели сложными анаграммами и акростихами. На третьей странице красовалось невинное:

«Бублик-иноходец упал на дно колодца,

Ангел, мелькая, в тумане тихо смеётся…»

Правозащитник трое суток сидел с лупой, переставляя буквы. «Бублик… Б-У-Б-Л-И-К… Если переставить третью и пятую, прибавить дату съезда партии и разделить на номер эскалатора — получается шифровка резидента внешней разведки!»

Истинно одержимый теорией заговоров, Правозащитник пустил нелепую байку про «маньяка» исключительно как дымовую завесу. Он рассчитывал так: напуганный обвинениями юноша запаникует, потеряет бдительность и случайно выдаст, чей же он всё-таки тайный переписчик — британской академии, монгольских архивистов или общества хранителей «Чёрного квадрата»!

Но план с треском провалился.

Пока Правозащитник ночами строил конспирологические таблицы, пытаясь разгадать, что за шифр кроется в строчке «Карлик бежал за зелёным мячом», Максим совершенно спокойно стоял на платформе метро.

Подойдя к симпатичной студентке с конспектом по сопромату, он вежливо улыбнулся и спросил:

— Девушка, вы не подскажете, который час? А то мне тут один авторитетный бородач сказал, что я маньяк, а я даже на часы без вашей помощи посмотреть не умею.

Студентка рассмеялась, продиктовала ему свой номер телефона, а в двадцати метрах за мраморной колонной стоял Правозащитник, нервно записывая номер в блокнот и шепча: «Ага! Новый связной… Код принят!»
(с) Юрий Тубольцев