Сказка о джине

Ой, диво дивное, чудо чудное — течёт возле деревни речка-голубушка, будто серебряная лента по земле расстелилась. Вода в ней — чистая, словно слеза, сквозь неё камешки на дне видать, будто кто их нарочно разложил узорчиком: тут гладкий голыш белеет, там тёмный валун притаился, а между ними песок золотой струйками пересыпается, когда течение его тронет. Течение тихонько шепчет, перекатывается через коряги да валуны, пенится на порожках белой кружевной пеной — будто сама речка смеётся тихонько, да только смех у неё звонкий, хрустальный, по округе разносится.
По берегам трава шёлковая стелется, в ней кузнечики трезвонят без умолку, будто крохотные колокольчики звенят, не зная устали. Над водой стрекозы мелькают — будто стеклянные искорки летают, крыльями звенят тоненько, да так быстро, что глаз едва успевает за ними следить. Ивы склонились к самой воде, космами ветвей в речку смотрятся, и кажется, будто шепчутся с её журчанием, будто рассказывают друг другу старые-престарые тайны, что ещё прабабушкины бабки слышали.
На отмели песок золотой лежит, гладкий да тёплый, будто солнышко его нарочно грело-грело, чтобы ногам было приятно ступать. Чуть подальше камыш стеной встал — шуршит на ветру, будто сказку свою рассказывает, да только слов не разобрать, один тихий, ровный шёпот слышен. Между камышами утки порой пробираются, тихо покрякивают, да тут же прячутся в зелёной тени, будто знают, что место это заветное, посторонним его не надобно тревожить.
Над речкой воздух лёгкий, пахнет мятой, сырой землёй да свежестью, будто сама природа тут дышит глубоко и спокойно. В вышине ласточки кружат, ныряют к самой воде и снова взмывают в синее небо, будто играют в догонялки с солнечными зайчиками. А если присмотреться, на прибрежных камнях ящерицы греются — вытянутся, зажмурятся от удовольствия, будто и им тут самое лучшее место на свете нашлось.
С одного берега лес стеной стоит — тёмный, густой, будто сторожит речку от ветров да бурь, а с другого — поляна широкая, залитая солнцем, где клевер цветёт да ромашки головы, клонят, будто кланяются самой речке за её тихий, ласковый нрав. По краю поляны кусты шиповника краснеют ягодами, а в тени орешника тень прохладная лежит, будто специально для того, чтобы путнику присесть, воды испить да на речку полюбоваться.
И всё кругом — и лес на том берегу, и поляна, и тихий плеск волны, и шелест камышей, и звон кузнечиков — словно сторожит эту укромную, заветную сторонушку, где только речка поёт, да природа дышит, будто знает: место это тихое, доброе, и тревожить его не надобно, пусть себе живёт своей неторопливой, волшебной жизнью.
Сидит на берегу речки мужичок с двумя удилищами. Только солнышко встало, только зорькой своей верхушки деревьев осветило, а он уже на речке, к крючку червя прилаживает и в прикормленное место бросает. Выходной у мужичка, вот он тут в выходной и рыбачит. Любимым делом, так сказать, занимается. Зовут мужичка того Прохор Силыч и работает он по будням на складе маркетплейса собирателем заказов. Шесть дней в неделю, аж по двенадцать часов. И вот один единственный выходной, Малу. его часть, пока жена с детьми еще спит и не требует исполнения домашних дел, он может позволить себе спокойно порыбачить.
Раз забросил удочку Прохор Силыч - достал маленького карасика. Второй раз бросил - вытащил красноперку.  Третий раз забросил он удочку, зацепился крючок за что-то в воде.  Тянет Прохор удочку, выгибается леска дугой, словно лук готовый послать стрелу за дальние моря, за высокие горы. Вот-вот порвется и оставит крючок дорогой и не дешевый поплавок владетелю вод здешних. Но Прохор Силыч рыбак умелый, так потянут, чуть отпустил, с одного, потом с другого края подергал и пошло-поехало. Тянул-тянул да вытащил.  Но не рыбу, а комок грязи какой-то.  Но делать нечего, пришлось освобождать крючок с грузилами и распутывать нежданно приобретение.  Отмыл он от ила то, что поймал и о чудо.
Стоит перед ним лампа восточная, древняя. Небольшая бронзовая вещица с причудливым узором: витые линии сплетаются в таинственные знаки, будто шепчущие о древних чарах. Горлышко украшает тонкая чеканка в виде языков пламени, а сбоку — маленькая петля, чтобы носить лампу на шнурке или вешать на крюк. Металл потемнел от времени, но в углублениях орнамента поблескивают вкрапления лазурита — словно застывшие искры.
- Как в сказке, - удивляется Прохор Силыч, - а если потереть отсюда тоже Джин выйдет?
Взял и потер бок лампы. И тут словно внезапный вихрь вырвался из лампы: едва пальцы скользнули по потемневшей бронзе лампы, как воздух над ней сгустился, задрожал, будто тонкая ткань мира надорвалась. Из горлышка вырвалась струя голубоватого дыма — не обычного, а искрящегося, словно в нём запутались тысячи крошечных звёзд. Дым взмывал вверх, клубился, сплетался в причудливые спирали, и с каждым мгновением становился плотнее, обретая очертания. Раздался низкий, гулкий звук — будто, где;то далеко ударил гигантский барабан, и в центре вихря вспыхнула ослепительная вспышка, на миг затмившая всё вокруг.
А когда свет померк, перед глазами высился джин. Он был огромен — выше любого человека, но не тяжеловесен, а словно соткан из живого пламени и тени. Его фигура мерцала: то проступали черты человека, то рассыпались на языки огня, чтобы тут же собраться вновь. Кожа отливала тёмно;золотым, будто покрытая тончайшей чешуёй из расплавленного металла, а в глазах тлели угольки, в которых плясали отблески неведомого света. Лёгкий жар исходил от него, заставляя воздух дрожать, а волосы на руках вставать дыбом. Он высился, слегка склонив голову, и от этого жеста веяло не покорностью, а древней, непостижимой силой — словно сама стихия на мгновение приняла человеческий облик, чтобы прислушаться к словам смертного.
- У вас одно желание, советую не торопиться, он безвозвратные, Вселенная за несоответствие с идеей просящего ответственности не несет, - без запинки произнёс скучным голосом джин.
- А.. - открыл было рот Прохор.
- Советую подумать и самое главное сформулировать свое желание, а то бывает очень неприятный эффект, - опять же скучным голосом предупредил джин.
- А что бывает? - с округлившимися газами от удивления и икая, спросил Прохор.
- Многое, - пожал плечами джин, - один мужик как-то попросил, чтоб его новые сапоги всегда новыми оставались.
- И?
- На следующий день на него дерево упало, спину поломало, и мужик всю жизнь оставшуюся лежал, не вставая, а сапоги в углу как новенькие стояли, пару раз одеванные всего лишь.
- Да уж, - перестал икать Прохор, тут думать нужно.
- Думайте, - кивнул джин, и продолжил все тем же скучным голосом, - время у вас есть, у меня еще больше, я вас не тороплю, хоть до самой смерти думайте.
- Слушай друг, - произнес рыбак, думая, как правильно сформировать идею тоста: чтоб было все, но за это ничего не было, - а ты чего такой грустный и скучный?
- Жизнь такая, - пожал плечами раб лампы.
- У тебя то, у волшебного существа и жизнь скучная? - не поверил Прохор.
- А что так не бывает?
- Я думал у всех сказочных героев и жизнь сказочная.
- Угу сказочная, - хмыкнул джин, - работаю как проклятый, почти живу на работе, веками в этой лампе, иногда кто-то трет, выбираешься на свет и пока новый хозяин думает над желаниями можно ненадолго метнуться домой, повидать жену, детей, но ненадолго.
- Странно, у меня же тоже самое почти, - подумал Прохор, - работаю все шесть дней в неделю по двенадцать часов, ухожу дети еще спят, прихожу уже спят, и только по воскресеньям их вижу.
- А как приходиться носиться, исполняя желания?  - продолжал джин. - И никого из заказчиков не интересует как я их исполню и каких трудов мне это стоит.
- Ага, - кивнул Прохор, вспоминая склад, - на выдают заказов с три короба, где все на верхних полках стоит, а стремянка на линию только одна, за ней очередь стоит, и всем очень нужно, а если не успеешь уложиться во время отведенное на сбор пойдут санкции и штрафы.
- И самое главное ценят то только исполнение желаний, сам результат, скорость исполнения, но не само стремление и приложенную смекалку.
- Это да, - мысленно согласился Прохор, - начальство считает что зарплата это и есть стимул за работу, за все остальное только штрафы.  Смог - молодец, получи деньги, не смог, получи копейки.
- А какой стресс?  Боишься ошибиться, постоянно нервничаешь, постоянно все пересчитываешь, когда исполняешь желания эти, из-за этого несварение, изжога, бессонница.  Даже во снах иногда сниться, что ты что-то сделал не так.
- Именно так и у меня, - подумал Проша, - тоже всегда спрессую что что-то недосчитал, что-то переложил, что-то вообще не доложил, и да, ночами верчусь, и изжога бывает с несварением.
- И самое главное, относятся все к тебе не как к живому существу, - продолжал дальше джин, - а как к инструменту. . .
- Как к функции, - продолжил про себя рыбак, - собери, да собери, хоть бы кто из начальства состоянием здоровья твоим поинтересовался.
- Вот поэтом и грущу, - закончил джин, - ибо я больше раб лампы, чем волшебное существо.
- А я походу раб работы, - подумал Прохор.
Потом вскинул взгляд на джина и произнес вслух:
- Желаю, чтоб ты был свободен!
- Зачем?! - удивился джин.
- Ну хоть кто-то из нас рабом престанет быть, я вот сейчас много денег пожелаю, и стану их рабом, а так хоть кто-то из нас приобретёт свободу.