Три жизни. Часть 65. Глава 112

 Тяжёлый разговор.

 Чувствуя полнейшую душевную пустоту от дикой, изматывающей усталости и этой непрекращающейся, безумной смены декораций в жизни, пришлось просто сидеть на тесной кухне напротив взрослого сына. Руки бессильно опустились, в голове было гулко, и совершенно не верилось, что нужно с чего-то вообще начинать этот новый день. Идти к Лизавете прямо сейчас, в таком разобранном и опустошённом состоянии, не оставалось абсолютно никакого желания, да и физических сил тоже. Слишком свежа, слишком болезненна была эта стокгольмская открытая рана. В итоге малодушно удалось решить отложить этот тяжелейший разговор на потом, дав себе хотя бы короткую душевную передышку.

Вместо этого мы с Серёжкой продолжали тихонько сидеть у кухонного стола и делать первые робкие наброски о нашем туманом, совершенно неизвестном будущем.

  — Мам! — вдруг прервал затянувшуюся тишину шестнадцатилетний сын, преданно и с надеждой заглядывая мне прямо в глаза. — А можно я поеду к бабушке Лиде в Ниновку? Там летом так хорошо... Я буду ей во всём помогать по хозяйству, честно. Я очень соскучился по бабушке!

Отпустить сына одного в Россию, в родную Ниновку к маме, или всё-таки ехать вместе с ним? Этот сложнейший, судьбоносный вопрос тяжёлым грузом надолго завис в кухонном воздухе. Деньги... Самый проклятый, изматывающий вопрос дефицитных девяностых — где взять деньги на эту дальнюю, непростую дорогу? Да и к родной матери после долгой разлуки с пустыми руками ведь тоже ехать не пристало, нужно везти хоть какие-то заграничные гостинцы, а кошелёк после круиза оказался почти пуст.

Пока велись эти мучительные размышления о том, как нам жить дальше, в прихожей снова и снова раздавался оглушительный, настойчивый трезвон. Выдернутый провод в конце концов пришлось вставить обратно в розетку, и теперь телефон упрямо звенел через каждые несколько минут. Тимо из престижного отеля «Olimpia» караулил меня с истинно финской, упрямой настойчивостью, но я принципиально не подходила к тумбочке. Пусть себе звенит. Под этот непрекращающийся, давящий на нервы телефонный аккомпанемент наконец-то удалось принять твёрдое решение. Я повернулась к сыну:

  — Серёж, хорошо. Давай сделаем так: ты поедешь в Ниновку к бабушке Лиде, а я тем временем отправлюсь к родителям Валерия в Кингисепп — за нашей маленькой Настюшей. Заберу доченьку, привезу её сюда, в Таллинн... А дальше — будь что будет, как-нибудь прорвёмся.

Наш вынужденный план на это лето был составлен. Мы временно разделялись, чтобы во что бы то ни стало собрать свою семью воедино посреди этого бушующего хаоса разваливающейся на куски страны.
Ближе к вечеру удалось всё же собраться с духом и пойти к приятельнице. К Лизавете я шла с невероятно тяжёлым сердцем. Приходилось шагать по серым улицам Ласнамяэ, стараясь ступать как можно медленнее, словно пытаясь подсознательно оттянуть этот неприятный момент встречи. Внутри всё болезненно сжималось — до безумия хотелось, чтобы этот непростой разговор разрешился как можно справедливее, без взаимных глупых обид и лжи.

Входную дверь в их квартиру привычно открыла её старшая дочь:

  — Тётя Таня, проходите, мама на кухне!

Лиза, буквально сияющая от волнения и сладкого предвкушения, выбежала навстречу прямо в прихожую. Она буквально порхала по квартире от радостного возбуждения, а глазёнки подруги горели азартом:

  — Ну что, Тань?! Звонил?! Рассказывай скорее, не томи! — прямо с порога засыпала она меня нетерпеливыми вопросами.

  — Звонил... — совершенно безрадостным, глухим голосом ответила я, тяжело усаживаясь на стул на кухне.

Пришлось смотреть прямо в глаза подруги — честно, открыто, ни капельки не стесняясь и не пряча свой взгляд, потому что личной вины во всей этой нелепой истории не было ни капли.

  — Лиз, я даже не знаю, как тебе об этом лучше сказать...

  — Что? Что случилось?! Да не молчи ты, рассказывай! — мгновенно заволновалась она, поспешно присаживаясь рядом со мной.

  — Он пригласил на ужин меня... Лиза, мне так неудобно, так стыдно перед тобой и твоими детьми! Я уже тысячу раз горько пожалела, что вообще дала ему этот свой номер телефона. Но ты же сама прекрасно знаешь, что сделала это исключительно ради тебя, ради твоей слёзной просьбы! Мне этот Тимо не симпатичен совсем, он мне глубоко противен, и я даже думать о нём не думаю. У меня у самой сейчас накопилось проблем выше крыши, а тут ещё этот навязчивый финн на мою голову!

Пришлось замолчать, внутренне приготовившись к самому худшему — к горьким слезам, упрёкам или глухой, затаённой обиде подруги. Но ответная реакция Елизаветы меня просто ошеломила. Она вдруг мягко, понимающе улыбнулась и, бережно взяв мою дрожащую руку в свои тёплые ладони, принялась меня успокаивать:

  — Тань, да ты чего? Успокойся! Он мне, если честно, тоже сто лет не нужен! У меня вообще-то в Таллинне уже есть близкий друг... Я с этим финном просто хотела в кои-то веки в хороший ресторан на шару сходить! Так что если он тебя зовёт — иди сама, даже не думай!

Я окончательно опешила, решительно не веря собственным ушам:

  — Да ты что, Лиз?! С ума сошла?

— А что я? — легкомысленно пожала плечами Лиза. — Что твой Аско? Любовь любовью, Тань, а ведь он тебе в Турку толком ничем не помог! Мог бы хотя бы Серёжке на конфеты денег дать, зная, как нам тяжело даётся жизнь, а он только на костылях красиво постоял у стенки. Так что смотри сама, Танька! На твоём месте я бы вообще не терялась и такую удачу не упускала. Да я, если честно, ещё на корабле сразу заметила, как этот Тимо на тебя слащаво смотрел и глаз оторвать не мог! Так что не переживай, подруга, всё отлично!

Приходилось слушать её и не знать, радоваться мне теперь или плакать. Огромный камень с души, конечно, мгновенно свалился — дружба оказалась спасена, и никакой женской ревности между нами не встало. Но Лизины слова об Аско больно, несправедливо и глубоко кольнули моё верное сердце. Подруга мерила эту жизнь простыми, земными мерками — ресторанами, лёгкими деньгами и выгодой, а у нас с Аско было нечто совсем другое, глубокое и святое, что абсолютно невозможно измерить пачкой финских марок...

Домой я возвращалась совершенно опустошённая. Тёплый майский вечер вокруг меня благоухал пышным, дурманящим цветением сирени и черёмухи, в густых кустах на все лады заливались птицы, а яркое весеннее солнышко устало скатилось за горизонт, уступая своё торжественное место прозрачной, таинственной белой ночи. Весь мир шумно праздновал весну, но в моей израненной душе не оставалось этого праздника.

Я отчётливо понимала, что стою на самом настоящем, глухом жизненном распутье, и решительно не знала, куда сделать свой следующий шаг. Обида и горькие, несправедливые слова Лизы, как ядовитые стрелы, продолжали навязчиво крутиться в голове. «Почему? Почему Аско действительно не сделал тогда у кирпичных стен Кауппахалли даже робкого намёка, чтобы пригласить меня к себе домой? Почему отпустил так легко, оставив растерянно стоять на костылях посреди солнечной площади?» — мучительно и безответно допрашивала я саму себя. Разум прекрасно понимал, что он был сломан, закован в гипс, беспомощен и, скорее всего, сам безумно переживал за наше будущее. Но женское сердце всё равно тихонько плакало от этой давящей недосказанности.

Впереди пугающе маячила суровая неизвестность. Совсем скоро Серёжка уедет в Россию к бабушке Лиде, я в одиночку отправлюсь в Кингисепп и заберу свою Настёну... А как нам жить дальше? На какие шиши тянуть двоих детей в этой стремительно беднеющей, переломной Эстонии, где рубли вот-вот превратятся в никому не нужные фантики?

Я медленно подошла к своему панельному дому, поднялась на четвёртый этаж и привычно открыла дверь однушки. В прихожей царила спасительная тишина — телефонный провод так и остался безмолвно лежать на полу у тумбочки. Настырный Тимо из отеля «Олимпия» больше не мог до меня дотрезвониться. Пришлось присесть прямо на тумбочку в полумраке коридора, глядя на этот молчаливый пластиковый аппарат. Лиза легкомысленно благословила меня: «Иди в ресторан на шару, не теряйся!» Но врождённый внутренний стержень внутри меня яростно сопротивлялся этой дешёвой сытости. Стоит ли втыкать провод обратно и послушно принимать вызов этого чужого финна, чтобы хоть на один короткий вечер сбежать от своих изматывающих проблем, или гордая верность покалеченному Аско окажется сильнее любого материального голода? Этот тяжёлый вопрос по-прежнему глухо звенел в тишине пустой прихожей.

                Продолжение тут: