Трактат. Повесть. Предисловие и пролог

Предисловие

Эта история начинается с обычной студенческой скуки и игры «Правда или действие», а заканчивается там, где заканчиваются границы привычной реальности. Её герои уверены, что сами устанавливают правила, — но каждый ход лишь приближает их к чужому сценарию. Читайте её как лёгкую и смешную повесть, но не спешите доверять всему, что видят глаза: самое важное здесь происходит между словами.
;
Пролог.

Если долго всматриваться в бездну, бездна начнёт всматриваться в тебя. Фридрих Ницше

Впервые Игорь понял, что с ним что-то не так, в пять лет, в средней группе детского сада «Солнышко», когда воспитательница Галина Петровна отдала ему свой обед.

Не компот, не булочку, а именно свой обед: тарелку борща со сметаной, котлету с пюре и, что особенно потрясло всю группу, кусок торта, оставшийся от чьего-то дня рождения. Игорь ни о чём её не просил. Он просто подошёл, посмотрел ей в глаза и сказал, что Галина Петровна, наверное, очень устала и совсем не хочет есть, а вот он очень хочет. Галина Петровна подумала, согласилась, что действительно устала, и пододвинула ему поднос. Только через десять минут, глядя, как пятилетний ребёнок доедает её котлету, она вдруг спохватилась, всплеснула руками и долго потом рассказывала заведующей, что «этот мальчик как-то странно на неё посмотрел».

Сам Игорь из этой истории вынес два урока. Первый: если сказать правильные слова правильным голосом, люди делают то, что ты сказал. Второй: торт был так себе, с маргарином. Второй урок показался ему тогда важнее. Первый он понял лет через десять.

Мама называла это «у нашего Игорька убедительный характер». Бабушка называла это «глаз», крестилась и вешала ему на шею иконку. Учительница начальных классов называла это «педагогическим феноменом»: на её уроках вся параллель болтала, а на тех, где к доске выходил Игорь, сидела так тихо, что было слышно, как в соседнем кабинете ломается мел. Отец не называл это никак: он вообще предпочитал называть вещи только тогда, когда они ломались. Игорь в этом смысле пошёл в отца.

К пятнадцати годам он выяснил о себе многое.

Он выяснил, что почти все люди носят маски, причём не одну, а целый гардероб: для начальства, для мамы, для первого свидания, для очереди в поликлинике. Маски эти сидят криво, жмут в плечах, и люди так устают их носить, что к вечеру у них болит лицо. Он выяснил, что под маской почти всегда прячется что-нибудь простое и немного грустное: страх, что тебя не заметят, страх, что заметят не то, или страх, что ты сам окажешься не тем, кем себя считал. Выяснил, что если человеку показать, что ты видишь его без маски, и при этом не испугаться, он сначала злится, а потом идёт за тобой куда угодно. Даже в клубешник.

И ещё он выяснил, что врать бессмысленно. Не потому что нехорошо (с моралью у Игоря были отношения ровные, вежливые, как с дальней родственницей, которую видишь раз в год на юбилее), а потому что неэффективно. Ложь требует памяти, ухода и регулярного полива, как капризный кактус. Правда же, сказанная в нужный момент и нужным тоном, работает сама. Правда — лучший инструмент, потому что против неё не выставишь защиту. Её нельзя опровергнуть, с ней можно только согласиться.

Так Игорь стал честным человеком. Не по убеждению, а по расчёту. Разница между этими двумя вещами его не беспокоила. Пока.

Обижаться он перестал примерно тогда же. Обида казалась ему тратой энергии с нулевым КПД, вроде попыток согреть улицу открытой форточкой. Если кто-то говорил ему гадость, Игорь просто смотрел, откуда эта гадость растёт, обычно находил под ней чей-то маленький, испуганный корешок и терял к ней всякий интерес. Люди, которые хотели его задеть, от этого бесились неимоверно. Один одноклассник однажды полчаса кричал на Игоря в раздевалке, а Игорь стоял, завязывал шнурки и слушал так внимательно, что одноклассник в конце концов сбился, рассказал ему про развод родителей и расплакался. С тех пор они дружили. Одноклассник так и не понял, как это вышло. Игорь понял, но объяснять не стал.

Друзей у него, вообще говоря, было много. Близких не было ни одного.
Это было единственное, что его по-настоящему озадачивало. Он видел людей насквозь, но от этого они не становились ближе. Скорее наоборот: трудно чувствовать себя рядом с человеком, когда смотришь на него, как на аквариум с хорошей подсветкой. Всё видно. Все рыбки на месте. А руку в воду не засунешь, потому что на пути руки стекло.

Девушка у него была. Её звали Даша, она училась на дизайнера, рисовала акварелью облака и продержалась восемь месяцев, что, по меркам Игоря, было подвигом. Ушла она без скандала, тихо, в среду, собрав в пакет свою зубную щётку и плюшевого зайца.

— Понимаешь, — сказала она в дверях, — ты меня никогда не слушаешь. Ты меня читаешь. Как инструкцию к микроволновке. Внимательно, до последней строчки. А мне хочется, чтобы меня слушали.

Игорь хотел возразить, что слушает. Потом подумал и понял, что она права. Потом подумал ещё и понял, что даже сейчас, в эту самую секунду, он не огорчается, а с интересом отмечает, как у неё дрожит подбородок и какое слово она выбрала («инструкция», а не «книга»: значит, обижена сильнее, чем показывает).
Он закрыл за ней дверь и долго стоял в прихожей.

«Интересно, — подумал он, — я вообще умею любить? Или только понимать?»
Ответа не было. Игорь, как обычно, не стал додумывать мысль до конца. Мысль, как и чай, лучше заваривать тогда, когда собираешься пить. А пить этот чай ему пока не хотелось. Он подозревал, что чай окажется горьким.
________________________________________

Профессора он впервые увидел в октябре второго курса, на семинаре по общей психологии, в аудитории 314, где батареи грели так, будто готовились к ядерной зиме, а окна не открывались с тех пор, как в них последний раз вставляли стёкла, то есть, по слухам, при Брежневе.

Профессор был стар, сух и невелик ростом. Главной его достопримечательностью были брови: седые, пышные, развесистые, живущие собственной жизнью. Говорили, что по бровям профессора можно предсказывать результаты экзамена: если они сходились к переносице, это значило пересдачу, если взлетали вверх, это значило «отлично», а если начинали шевелиться независимо друг от друга, это значило, что профессор задумался, и тогда лучше было не дышать. Студенты называли его за глаза Леший, преподаватели называли его «наш старейшина», а секретарша кафедры называла его просто «он» с таким выражением, с каким в деревнях говорят о погоде, которую нельзя изменить.

Тема семинара была «Внимание и его свойства». Профессор, как обычно, начал не с темы.

— Вот вы, молодой человек, — сказал он, ткнув пальцем в Игоря, который сидел у окна и разглядывал голубя на карнизе. — Что вы можете сказать о погоде?
Аудитория хихикнула. Игорь оторвался от голубя, пожал плечами и начал говорить.
Он говорил минуты три. О том, что октябрь в этом году тёплый, но тепло это обманчивое, как улыбка продавца. О том, что по утрам уже пахнет листвой, а по вечерам дымом, и в этот момент года всем почему-то хочется, чтобы кто-нибудь сварил им какао. О том, что голубь на карнизе тоже явно это чувствует, хотя какао ему никто не сварит. Говорил он неторопливо, своим обычным спокойным голосом, иногда делая паузы, в которые хотелось подставить собственные мысли.
Когда он замолчал, в аудитории стояла тишина. Двадцать три человека сидели, слегка подавшись вперёд. Староста группы, деловитая девушка Люда, записывала. У Люды было исписано полстраницы мелким почерком. Слово «какао» она подчеркнула дважды.

Брови профессора медленно поползли вверх. Потом остановились. Потом одна из них, левая, вдруг совершенно самостоятельно поползла обратно вниз, а правая осталась наверху. Получилось выражение, которого за двадцать восемь лет преподавания на кафедре не видел никто.

— Благодарю, — сказал профессор. — Люда, можете не записывать. Это не войдёт в билеты.

Люда растерянно посмотрела на свою тетрадь, будто впервые её увидела.
После семинара профессор задержал Игоря у кафедры. Тот самый разговор, который потом так часто вспоминался Игорю, занял меньше минуты: «молодой человек, вы понимаете, что делаете?», «вы рассказывали про погоду, и она записывала», «приходите ко мне на консультации». Игорь кивнул, сказал, что подумает, и ушёл, твёрдо решив не приходить.
Он пришёл в четверг.
________________________________________

Кабинет профессора оказался маленьким, тёмным и заставленным книгами так плотно, что казалось, будто книги держат на себе потолок и, если вынуть хоть одну, всё здание сложится, как карточный домик. На подоконнике умирал фикус. Умирал он, судя по всему, последние лет пятнадцать, и всё никак не мог довести это дело до конца. На столе стоял стакан в подстаканнике, из которого торчала чайная ложка, и лежала старая перьевая ручка с тёмно-синими чернилами.

— Садитесь, — сказал профессор, не поднимая глаз от бумаг. — Чаю не предлагаю. Чай у меня плохой. Я держу его для студентов, которые приходят клянчить зачёт. Действует безотказно: после второго глотка они уходят сами.

Игорь сел.

— Попробуйте, — вдруг сказал профессор.

— Чай?

— Меня. — Профессор отложил бумаги и посмотрел на него поверх очков. — Вы ведь умеете. Я видел. Попробуйте сделать так, чтобы я, скажем, отдал вам вот эту ручку. Она, между прочим, дорогая. «Пеликан», пятьдесят восьмого года. Подарок одного… коллеги.

Игорь помолчал. Потом посмотрел профессору в глаза, опустил голос на полтона и сказал несколько слов. Самых простых. Тех, что всегда работали: с охранниками, с кондукторами, с Галиной Петровной из «Солнышка», с одноклассником в раздевалке.
Профессор слушал его очень внимательно. Брови его не шевелились. Совсем. Ни одна.

Игорь замолчал.

Профессор взял со стола ручку, задумчиво повертел её в пальцах и положил в нагрудный карман пиджака.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Голос поставлен от природы, пауза точная, контакт глазами чистый. Вы зашли с правды, а не с лжи: это редкость, большинство начинает с лжи и потом спотыкается. Четыре с плюсом.

— Но ручка у вас, — заметил Игорь.

— Ручка у меня, — согласился профессор. — Потому что вы, молодой человек, рыбак, который всю жизнь ловил в пруду. А сейчас вы забросили удочку в море. В море, видите ли, рыба другая. Она тоже умеет смотреть.

Игорь ничего не ответил. Он сидел и чувствовал то, чего не чувствовал, пожалуй, никогда. Нет, не обиду: обижаться он не умел. Это было что-то другое, щекочущее и холодное. Как будто он всю жизнь был единственным зрячим в комнате, а теперь вдруг заметил в дальнем углу ещё одну пару глаз. И пара эта смотрела на него. Возможно, уже давно.

«Интересно, — подумал он. — Очень интересно».

Это было первое по-настоящему интересное, что случилось с ним за последние два года.

Профессор тем временем поднялся, поскрипел к стеллажу, вытащил откуда-то из нижнего ряда тонкую потрёпанную книжку без обложки, сдул с неё пыль, отчего фикус на подоконнике, кажется, умер ещё немножко, и протянул Игорю.

— Начните с этой. Пометки на полях не стирайте. Они вам пригодятся больше, чем сам текст.

Игорь открыл книжку. Поля были исписаны мелким, острым почерком, тёмно-синими выцветшими чернилами. Почерк был старый. Очень старый. Некоторые пометки обрывались на полуслове, будто их автор торопился или был уверен, что читатель допишет сам.

— И ещё, — сказал профессор, уже снова садясь за стол и придвигая к себе бумаги.
— Когда-нибудь вы захотите всё это записать. Все так хотят. Напишете трактат, или эссе, или, упаси господи, книгу. Так вот, совет старика: главу об этике никогда не пишите первой.
— А когда?
— Последней. — Профессор взял подстаканник и отхлебнул того самого чая, после второго глотка которого студенты уходили сами. Не поморщился. — А лучше всего — вообще не своими руками. Ступайте. В следующий четверг в это же время.

Игорь ушёл, унося книжку под мышкой и странное чувство где-то в районе солнечного сплетения. Чувство было похоже на то, что бывает, когда спускаешься по тёмной лестнице и не знаешь, есть ли там ещё одна ступенька.
________________________________________

Когда за ним закрылась дверь, профессор некоторое время сидел неподвижно. Потом отодвинул бумаги, достал из нагрудного кармана «Пеликан» пятьдесят восьмого года и выдвинул нижний ящик стола.

В ящике лежали папки. Старые картонные папки с завязками, какие давно уже не продаются ни в одном канцелярском магазине. Их было много. Очень много. На каждой стояла фамилия и год, выведенные мелким, острым почерком, тёмно-синими чернилами. Самые нижние папки пожелтели так, будто лежали здесь с тех пор, когда в аудитории 314 последний раз вставляли стёкла.

Профессор достал новую папку, совсем чистую, развязал тесёмки, аккуратно написал на обложке фамилию Игоря и текущий год. Подумал. Открыл папку и на первом листе, где уже было набросано несколько строчек, вывел новую строку:
«Субъект уверен, что играет по своим правилам».

Подумал ещё. Добавил ниже:
«Не разубеждать».

Потом закрыл папку, положил её поверх остальных и задвинул ящик.
За окном голубь, сидевший на карнизе, вдруг вздрогнул, встрепенулся и улетел, как улетают птицы, почуявшие кошку, которую ещё не видно.

Брови профессора медленно, очень медленно поползли вверх. Обе. Одновременно. Если бы в этот момент кто-нибудь из студентов заглянул в кабинет, он увидел бы выражение, которое на кафедре за двадцать восемь лет не видел никто. Даже секретарша. Особенно секретарша.

Профессор был доволен.

А фикус на подоконнике в тот вечер, впервые за пятнадцать лет, выпустил новый лист. Никто не знал почему. Фикусы, как и профессора, редко объясняют свои поступки.