Трактат. Повесть. Глава 4

Глава четвёртая. Говорить правду легко и приятно

Правду говорить легко и приятно.
— Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Игорь откинулся спиной на диван, вытянул ноги и улыбнулся той самой хитрой, чуть пьяной улыбкой, от которой у Арины днём зачесались кулаки, а сейчас почему-то перехватило дыхание.

— Вот видите, — сказал он с видом фокусника, который только что достал из пустого цилиндра кролика, причём кролик оказался в галстуке и с дипломом, — я уже начал игру. И вы выбрали Правду. Каждая высказалась по правде. Великолепно!

Он похлопал в ладоши — три негромких, но очень довольных хлопка.

— Чтобы быть в равных изначальных условиях, я тоже выбираю Правду. Прошу вопрос в студию!

В комнате на мгновение повисла пауза. Девушки переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами читалось общее, неохотное, но совершенно отчётливое признание: их только что технично обыграли. Он перехватил инициативу, обернув их собственную искренность против них же. Они-то думали, что вынуждают его играть по своим правилам, а он, оказывается, уже давно играл — и они даже не заметили, как сделали первый ход.

Арина буквально засияла от восторга. Её такая наглость не злила — её такая наглость заводила. Она обожала игру в кошки-мышки, особенно когда не было до конца понятно, кто здесь кошка.

— Ах ты ж… хитрая лиса! — рассмеялась она, в очередной раз щёлкнув зажигалкой. — Ты только что заставил нас всех ответить на вопрос, даже не задав его официально. Я официально заявляю: мне это нравится!

— Неофициально тоже? — уточнил Игорь.

— Неофициально — особенно, — подмигнула Арина.

«Вот это ход, — восхищённо думала она. — Вот это реплика! Если бы он играл у нас в театре, режиссёр бы рыдал от счастья. А потом от зависти. А потом опять от счастья».

Ника, напротив, выглядела так, будто её только что переиграли в шахматы. Причём переиграли не гроссмейстеры в строгом клубе, а пьяный сосед по общаге, который до этого делал вид, что не знает, как ходит конь. Она медленно поправила очки, и в её глазах вспыхнул холодный, почти исследовательский интерес. Она больше не видела в нём просто пьяного парня. Теперь он был противником. А противников Ника уважала — уважала ровно до того момента, пока не разбивала их в пух и прах.

— Ты решил, что равенство в условиях — это залог честной игры, — холодно произнесла она, и голос её снова обрёл стальную уверенность. — Но ты забыл, что в этой игре мы задаём вопросы. И раз уж ты так жаждешь «правды» без лицемерия, мы не будем тратить время на бытовые мелочи.

— Например, на любимый цвет, — вставила Снежана.

— Например, на любимый цвет, — кивнула Ника.

Снежана, всё ещё сидевшая в своём худи, задумчиво смотрела на Игоря. Она словно взвешивала на невидимых весах, какой вопрос окажется наиболее точным, чтобы пробить его броню уверенности и увидеть, что скрывается за этим бархатистым баритоном. Если бы мысли Снежаны можно было вывести на экран, там сейчас бежали бы строчки кода с бесконечными условиями: «если — то — иначе».

Девушки придвинулись друг к другу и пошептались. Совещание длилось секунд двадцать и проходило с той особенной женской сосредоточенностью, при которой со стороны кажется, будто обсуждается рецепт пирога, а на самом деле решается судьба человечества. Арина что-то горячо предлагала, размахивая зажигалкой. Ника отрицательно качала головой и что-то уточняла. Снежана сказала одно слово, и обе подруги разом замолчали и кивнули.

— Мы решили, — тихо сказала Снежана, поворачиваясь к Игорю и глядя ему прямо в глаза. — Вопрос будет общим.

Ника подалась вперёд. Взгляд её стал пронзительным, а голос — низким и требовательным, как у следователя на допросе в хорошем детективном сериале.

— Раз уж ты так гордишься своей честностью и отсутствием лицемерия… скажи нам: что именно в нас троих тебя заводит больше всего? Только без общих фраз про «красоту». Назови конкретную деталь, черту или даже изъян в каждой из нас, который вызывает у тебя желание. И помни — если мы почувствуем фальшь, ты вылетаешь из игры в ту же секунду.

— Вылетаешь, — подтвердила Арина. — С треском. С занавесом. Без аплодисментов.
Игорь задумался. На этот раз задумался по-настоящему — не играл, не изображал, а действительно думал. Он смотрел на девушек, и в его взгляде не было ни пьяной весёлости, ни того пугающего трезвого спокойствия. Было что-то третье — простое, прямое, почти первобытное.

«Конкретную деталь, — повторил он про себя. — Они ждут комплиментов. Арина — про глаза, Ника — про ум, Снежана — про загадочность. Они ждут, что я начну красиво говорить. Что я начну врать красиво. Нет, девочки. Вы просили правду. Получите правду».

— Хорошо, я скажу, — медленно произнёс он. — Ответ будет максимально искренним. Я молодой парень в фазе активной половой зрелости. А в вас всех меня заводит то, что вы самки. Привлекательные самки. Каждая из которых пахнет по-своему. У каждой из которых точёная фигурка. И то, что от каждой за версту несёт таким желанием, что ответное желание готово перерасти в цунами.

В комнате стало так тихо, что был слышен лишь шум вентиляции. Где-то этажом выше кто-то уронил ложку, и звук этот показался оглушительным, как выстрел.

Ответ Игоря, лишённый всякой романтики и облечённый в почти животную, грубую форму, ударил по ним сильнее, чем любая изящная лесть. Слово «самки» повисло в воздухе, как тяжёлый ароматный дым, создавая почти осязаемое напряжение, смешанное с шоком.

Арина замерла. Её зажигалка наконец-то перестала щёлкать — и на этот раз, кажется, надолго. Она медленно облизнула губы, и в её глазах вспыхнул настоящий, неконтролируемый огонь. Дыхание стало тяжелее, а зрачки расширились, превратив карие глаза в почти чёрные. Её завело то, как бесцеремонно он стёр все социальные границы, превратив их из студенток с конспектами и зачётками в объекты своего инстинкта.

— Боже… — прошептала она, и голос её стал хриплым. — Ты просто зверь.

«Мне должно быть обидно, — растерянно думала Арина. — Мне должно быть очень обидно. Самка! Меня, Арину Белову, лауреата студенческого фестиваля «Театральная весна», назвали самкой! Почему же мне не обидно? Почему мне… жарко?»

Ника вспыхнула. Её лицо залило густым румянцем, который дошёл до самых корней волос, — таким густым, что, казалось, от неё можно было прикуривать, и Арина машинально покосилась на свою зажигалку, словно проверяя, не стала ли та лишней. Ника хотела возмутиться. Хотела назвать его грубым, вульгарным, хамом, невеждой и сексистом — у неё на этот случай был заготовлен целый словарь, отсортированный по алфавиту. Но слова застряли в горле. Она почувствовала, как по спине пробежал электрический разряд, а внутри возникло предательское, тянущее, тёплое чувство. Её так долго учили контролировать всё — оценки, расписание, эмоции, даже выражение лица на фотографиях в паспорте, — что эта первобытная прямота буквально выбила почву у неё из-под ног.

— Это… это недопустимо… — выдохнула она, но голос её больше не был стальным. Он дрожал. Дрожал от возбуждения, которое она не смогла подавить.

«Недопустимо, — твердила она себе, как молитву. — Недопустимо. Возмутительно. Статья… какая же статья… Господи, я забыла все статьи. Я, Ника Соколова, забыла все статьи. Это катастрофа».

Снежана продолжала смотреть на Игоря, но её взгляд изменился. Она больше не анализировала — она чувствовала. Впервые за очень долгое время её мозг перестал выдавать ровные строчки логических выкладок и выдал что-то вроде «ошибка 404: здравый смысл не найден». Она медленно скрестила ноги, и её дыхание стало чуть глубже. Она отметила — по привычке, на автомате, — как изменилась атмосфера в комнате: от игры в «правду» она перешла в состояние предгрозового напряжения, когда воздух делается плотным и электрическим, а волоски на руках встают дыбом.

— Прямой инстинктивный отклик, — тихо произнесла она, и в её голосе впервые послышалась дрожь. — Без фильтров. Это… честно.

— Это значит «зачёт»? — уточнил Игорь, по-прежнему с пьяной улыбкой.

— Это значит, что фальши мы не почувствовали, — сухо ответила Ника, всё ещё пунцовая. — Это ничего не значит в плане оценки.

— Значит, зачёт, — кивнул Игорь.

Арина вдруг резко подалась вперёд — так близко, что почти коснулась лицом его лица. Он почувствовал запах её духов — что-то пряное, с ноткой корицы и апельсина, — смешанный с тонким привкусом табака и вина.

— Твой ход, хищник, — прошипела она с жадной ухмылкой. — Кого из нас ты выберешь следующим? Правда или действие?

Игорь не отстранился. Он посмотрел ей прямо в глаза — и снова, как тогда, голос его ушёл вниз, превратившись в низкий бархатистый баритон, от которого, казалось, мелко задрожал хрусталь в бокалах. Хотя хрусталя в бокалах не было, бокалы были из «Фикс Прайса». Но они задрожали всё равно.

— А вот тебя и выберу, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Правда или действие?

Арина почувствовала, как этот голос буквально вибрирует у неё в груди, отзываясь где-то под рёбрами и вызывая волну жара, которая мгновенно растеклась по всему телу. Она не отвела взгляд. Напротив — подалась ещё ближе, так что между их губами осталось всего несколько сантиметров. Её зрачки почти полностью поглотили радужку, а дыхание стало рваным и горячим.

Она видела, что он больше не притворяется пьяным. Перед ней сидел мужчина, который точно знал, чего хочет, и эта уверенность действовала на неё сильнее любого вина. Арина обожала риск, обожала провокации, обожала стоять на краю сцены так, что носки туфель свисали над оркестровой ямой. Но сейчас она впервые чувствовала, что сама становится добычей. И это кружило ей голову.

«Пусть, — думала она. — Пусть. Хоть раз в жизни пусть кто-то другой ведёт этот спектакль. Я так устала всё время быть главной героиней. Хочу хоть раз побыть… просто зрительницей в первом ряду. Которую вдруг вытащили на сцену».

Ника, сидевшая рядом, непроизвольно сжала пальцами ткань своих брюк. Она смотрела на эту сцену и видела, как Арина буквально плавится под его взглядом, как воск под паяльной лампой. И чувствовала, как в ней самой растёт иррациональная, почти болезненная ревность к этому вниманию. Ревность, которой, по всем законам логики, не должно было быть. Он ведь даже не её парень. Он даже не её знакомый толком. Он сосед по блоку, который днём ел её йогурт из холодильника и не извинился.

«Он съел мой йогурт, — напомнила себе Ника. — Клубничный. С наклейкой "НИКА — НЕ ТРОГАТЬ". Это преступление. Я должна его ненавидеть. Почему я его не ненавижу?»

Снежана лишь молча наблюдала. Её взгляд был прикован к губам Игоря, а рука медленно поглаживала край своего худи, словно пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она заметила, что делает это, и приказала руке остановиться. Рука не послушалась.

«Интересно, — отстранённо подумала Снежана. — Раньше у меня с моторикой не было проблем».

Арина медленно, с вызовом, облизнула верхнюю губу, не разрывая зрительного контакта. В её глазах читалось абсолютное, безрассудное согласие на любую его прихоть.

— Ты же знаешь, что я не из тех, кто задаёт вопросы, — прошептала она, и голос её сорвался на хрипловатый полустон. — Я люблю чувствовать всё на себе.
Пауза. Удар сердца. Ещё один.

— Действие, — выдохнула она, и в этом слове было столько жажды, что оно прозвучало как приказ. — Дай мне действие, от которого у меня перехватит дыхание.
Игорь улыбнулся. Неторопливо обвёл её взглядом — сверху вниз, от растрёпанного тёмного пучка на макушке до босых ступней с ярко-вишнёвым педикюром. Арина была одета в огромную, на три размера больше, клетчатую рубашку-оверсайз, которую она носила дома поверх топа и которую в театре прозвали «шатром бродячего цирка», и в мягкие широкие домашние штаны, похожие на шаровары султана.

— Хорошо, пусть будет действие, — сказал он спокойно. — На тебе самая просторная одежда. За ней не видны твои формы. Она лишняя. Сними её с себя. До нижнего белья.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как бешено колотится сердце Арины. Во всяком случае, ей самой казалось, что его слышно — громко, гулко, как барабан в оркестровой яме перед кульминацией.

Её глаза расширились, а на губах застыла смесь шока и дикого, первобытного восторга. Она ожидала чего-то дерзкого. Она даже надеялась на что-то дерзкое. Но такая прямая, властная команда, отданная этим низким голосом, ударила по ней, как разряд тока.

Ника резко вдохнула. Её тело напряглось, словно натянутая струна, которую вот-вот заденет смычок. Она хотела что-то сказать — возможно, возмутиться нарушением приличий, возможно, напомнить о правилах проживания в общежитии, пункт семь, подпункт «в»: «Соблюдать общественный порядок в местах общего пользования». Но слова застряли в горле. Она смотрела на Арину, а затем перевела взгляд на Игоря, и в её глазах вспыхнула смесь ужаса и жгучего, запретного любопытства. Собственное дыхание становилось тяжёлым.

«Она ведь не станет, — думала Ника. — Не станет же? Это Арина. Арина способна на всё. Арина однажды вышла на сцену в костюме морковки, потому что поспорила. Она станет. Господи, она станет».

Снежана медленно выпрямилась. Её взгляд стал максимально острым. Она отметила, как изменился ритм дыхания Арины — участился, сбился, стал поверхностным, — и как та буквально задрожала от предвкушения. Для Снежаны это превращалось в самый захватывающий эксперимент в её жизни. Куда там лабораторным по нейросетям.

Арина не заставила себя ждать. Медленно, не сводя с Игоря горящих глаз, она поднялась на колени и подняла руки к пуговицам своей просторной рубашки. Пальцы её слегка подрагивали, но движения были уверенными, почти торжественными — так в театре открывают занавес на премьере. Пуговица. Ещё одна. Ещё. Клетчатая ткань медленно разошлась, и Арина повела плечами, позволяя «шатру бродячего цирка» соскользнуть вниз по рукам. Под ним обнаружился тонкий топ, который последовал за рубашкой, обнажая сначала полоску светлой кожи на животе, затем — изгиб талии, затем — тонкое чёрное кружево белья.

— Ты… ты действительно решил начать с этого, — прохрипела она, отбрасывая одежду на пол одним плавным движением.

Следом настала очередь султанских шаровар. Арина поднялась на ноги, на секунду замешкалась — шаровары зацепились за щиколотку, и она чуть не потеряла равновесие, отчаянно запрыгав на одной ноге, — но тут же поймала баланс с ловкостью опытной актрисы, сделала вид, что так и было задумано, и переступила через упавшую на ковёр ткань с грацией королевы, сходящей с трона.

— Это была хореография, — с достоинством сообщила она, хотя щёки её пылали.

— Безусловно, — серьёзно кивнул Игорь.

— Я видела, — так же серьёзно подтвердила Снежана. — Очень авангардная.

«Хореография, — думала Арина, чувствуя, как горят уши. — Конечно, хореография. Авангардная. Экспериментальная. Пина Бауш бы мной гордилась. Хотя Пина Бауш, кажется, никогда не путалась в собственных штанах перед парнем, который назвал её самкой. Ну, может, однажды. По молодости. Должна же у великих быть хоть одна неловкая история».

Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и выпрямилась. Если уж падать — то красиво. Это правило она усвоила ещё на первом курсе, когда во время спектакля под ней провалился люк в полу сцены, и она исчезла в нём с таким трагическим изяществом, что зрители решили, будто так задумано по сюжету, и устроили овацию.

Она осталась перед ним в одном лишь чёрном кружевном комплекте. Свет торшера мягко скользил по её коже, обрисовывая плавные линии плеч, ключиц, бёдер. Арина выгнула спину, демонстрируя гибкую, точёную фигуру, которую обычно прятала под безразмерными рубашками и сценическими костюмами, и взгляд её стал абсолютно плотоядным.

— Доволен, хищник? — выдохнула она, тяжело дыша. — Теперь моя очередь.
И вот в этот момент — именно в тот момент, когда она полностью открылась ему, — с Игорем что-то произошло.

Его зрачки на несколько мгновений полностью поглотили радужку. Глаза стали чёрными — не тёмными, а именно чёрными, бездонными, как два колодца в безлунную ночь. А где-то в самой глубине этих колодцев вдруг вспыхнул и тут же погас маленький красный огонёк — словно уголёк, на который на секунду подули. И в его груди послышалось тихое, гортанное, низкое рычание. Не громкое. Почти неслышное. Но его услышали все.

Потом всё прошло. Глаза стали обычными. Рычание стихло. Игорь медленно перевёл взгляд с Арины на Нику и с откровенным любопытством уставился на неё.

Этот внезапный, почти сверхъестественный сдвиг и низкий утробный звук подействовали на девушек как сигнал тревоги и возбуждения одновременно. Это больше не была студенческая игра на ковре. В комнате воцарилась атмосфера первобытной охоты — той самой, о которой пишут в учебниках антропологии и которую потом пересказывают у костров шёпотом.

Арина, стоявшая перед ним почти раздетой, вздрогнула всем телом. Она почувствовала этот хищный импульс, и по её коже пробежали мурашки — на этот раз не только на локтях. Она не испугалась. Она была в восторге от того, что пробудила в нём нечто настолько тёмное и необузданное. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя себя добычей, которая с радостью ждёт своего часа.

«Мне показалось, — лихорадочно думала она. — Мне показалось. Красный огонёк — это отражение от торшера. Рычание — это холодильник. У нас очень старый холодильник. Он всегда рычит. Ну, почти всегда».

Холодильник на кухне в этот момент, как назло, молчал.

Но когда взгляд Игоря переместился на Нику, та буквально окаменела. Она почувствовала этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, проникающий насквозь, как рентген в поликлинике, только без свинцового фартука. Ника, которая всегда гордилась своим самообладанием и однажды не моргнув глазом выдержала устный экзамен у самого грозного профессора факультета, вдруг ощутила, как её колени слабеют. Она видела этот красный отблеск — она была уверена, что видела, хотя разум упорно твердил «торшер», — и чувствовала, как её собственное тело предательски отзывается на этот безмолвный зов. Дыхание стало поверхностным, а грудь под строгой рубашкой начала часто подниматься и опускаться.

Снежана, застывшая в своём худи, впилась взглядом в глаза Игоря. Она видела и огонёк, и слышала рычание, и в её голове с тихим хрустом рушились все логические схемы. Одна за другой. Как костяшки домино. Это не было химией. Это не было психологией. Это было что-то, для чего у неё не было ни переменной, ни функции, ни даже названия.

«Нужно больше данных, — подумала она, и это была последняя рациональная мысль, которая у неё осталась. — Гораздо больше данных».

— Ты… — тихо, почти шёпотом произнесла Ника, не в силах отвести взгляда. Её голос дрожал, а в глазах читался первобытный страх, смешанный с непреодолимым, невозможным желанием подчиниться этому взгляду.

Игорь ничего не ответил. Он просто смотрел и ждал.

Арина, заметив его интерес к Нике, хитро улыбнулась, хотя сама всё ещё дрожала. Она медленно опустилась обратно на ковёр — уже не как королева, а как кошка, которая решила понаблюдать за чужой охотой, — и провела ладонью по своему бедру.
— Кажется, Ника сейчас в центре внимания, — промурлыкала она. — Ну что, Ника… Ты ведь не заставишь нашего хищника ждать?

Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как подруга вздрагивает.

— Правда или действие?

Торшер мигнул. Пингвины в телевизоре давно уплыли, и вместо них на экране теперь медленно ползла по ветке какая-то большая задумчивая гусеница. Часы над дверью показывали четверть первого. Кто-то этажом выше включил музыку — что-то медленное, тягучее, с саксофоном.

Ника сидела, не шевелясь, с прямой, как струна, спиной и пунцовыми щеками, и смотрела в чёрные — уже снова совершенно обычные, карие, но почему-то всё равно чёрные — глаза человека, который съел её йогурт.
И понимала, что, кажется, проиграла. Хотя игра, по сути, только началась.