Инженер Мира. Автобиография. Часть 1

ВВЕДЕНИЕ
Эта книга писалась в два приёма. До восьмой части – в 2019–2020 годах. Остальное – в 2022 году. Когда первое издание ушло в печать, никто, в том числе и я, не мог и подумать, что самые пессимистические прогнозы, изложенные на его страницах, станут сбываться так стремительно и всесокрушающе. Произошедшие за два года события, разделившие первое и второе издания «Инженера», по-настоящему сверхзначимы. Они навсегда изменили всё. Ещё сильнее приблизили точку невозврата нашей земной цивилизации к той достаточно далёкой черте, отстоящей от нас на два поколения, о чём я довольно часто говорил ранее, – почти вплотную к настоящему моменту.
Для меня события этих лет ознаменовались полным переосмыслением всего, что я знал и во что верил до сих пор. Вместе с тем я получил подтверждение собственной правоты и не просто остаюсь верен своим идеалам и целям, но словно бы ощущаю дополнительный стимул для работы во имя их скорейшего достижения и осуществления. Время сильно сжалось, я чувствую напряжение этой сжатой до предела пружины времени – и боюсь опоздать. На то и существует понятие «точка невозврата». Можно опоздать, причём навсегда.
В первых семи частях книги, описывая создание отраслеобразующего бизнеса и понимая, что должен быть очень осторожен в своих высказываниях (недруги и недобросовестные конкуренты, которых тьма-тьмущая, не дремлют), я старался избегать острых углов. Так, на всякий случай, хорошо помня, причём на уровне животного инстинкта, как у меня всё отнимали. До нуля – семь раз за 25 лет. И я снова поднимался, каждый раз выше предыдущего. Думал, что времени и у меня, и у человечества ещё много. Сейчас иллюзий на этот счёт нет. Времени у нас осталось катастрофически мало. Поэтому в новых частях книги – с восьмой по десятую – я говорю максимально прямо и открыто. На кону не столько бизнес, сколько будущее. Наше будущее. Будущее всего земного технократического человечества.
Ведь технократия – это инженерия. Здесь инженер главный, а не банкир, поэт или философ. О происходящем сегодня и о нашем будущем логичнее говорить инженеру-практику, а не диванным экспертам, офисному планктону или многочисленным недоучкам-блогерам, оторванным от реальной жизни.
Молчать более нельзя. Каждый должен выбрать сторону. Я это сделал. Надеюсь, что мой пример и опыт, мои рассуждения, доводы и расчёты помогут каждому сделать собственный выбор. Хотелось бы, чтобы выбор оказался правильным. С чем и отдаюсь на суд читателя и времени.
;
ЧАСТЬ 1. ИСТОКИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

Мужество пользоваться своим умом

Я сделал это!
Мог бы так сказать, раскланяться и принимать поздравления. В самом деле, многим ли ещё удавалось что-нибудь подобное: создание уникального транспортно-инфраструктурного комплекса – от идеи до воплощения? И вот они, придуманные мной около 50 лет назад машины из будущего, бегают по почти невидимым дорогам в воздухе, как бы летают. А счастья от этого нет. Годы не молодые – я перешагнул 70-летний рубеж. Хочется ещё так многое успеть, а времени остаётся всё меньше. То, что сделано, для меня, как изобретателя, – мертво. Двигаюсь дальше, стараясь не расходовать себя на сомнения. Хочется верить в победу, но в победах я особо не смыслю. Зато знаю, что такое борьба.
Вся семья моего отца – более 20 человек, в том числе его отец и мать, – была расстреляна в 30-е годы прошлого века. Его, ребёнка (ему было тогда семь лет), видимо, пожалели. Расстреляли, как водилось, по доносу «добрых» и «справедливых» соседей. Дело было сфабриковано на основании того, что один из Юницких, живший в Польше, пришёл в гости к брату в полесскую деревню Крушники, которая была отрезана от Польши и стала частью Белоруссии. Обвинение: польские шпионы, а заодно и кулаки. Вина других Юницких заключалась в недонесении этой информации властям. За такое тоже расстреливали – за недоносительство.
Сейчас я думаю, что за всю свою жизнь эти мои предки ошиблись только в одном: они не убили пришедших их арестовывать, не закололи вилами. Понадеялись, что разберутся, восстановят истину. Не боролись, а послушно пошли на смерть от рук мразей, по доносу завистников и клеветников. «Виноваты» же они были только в том, что трудились больше других и большего достигли. С тех пор как узнал эту историю, я не могу доверять и слепо верить власти и всему, что исходит от неё и ей поддерживается. Вот почему всю свою жизнь стараюсь мыслить и действовать самостоятельно, без оглядки на авторитеты, не сдаваясь, продолжая, несмотря ни на что, идти к своей цели. К тому, что сам счёл достойным борьбы.
До всего доходить своим умом – мой принцип. Разумеется, ум питает опыт. Путь, мною пройденный и по которому продолжаю идти, уникален, как и путь любого человека. Именно то, что я на протяжении всей жизни не шёл на поводу у других, не подстраивался под чужие стандарты и правила, не желал слепо следовать человеческим законам, а опирался на законы природы – мою любимую физику, сейчас позволяет мне надеяться, что эта автобиографическая книга будет не только интересна, но и полезна читателю. Как полезен и интересен опыт всякой борьбы, открывающей для человека пределы его свободы. Хотя сам я и не выбирал такой путь – какой из меня борец? Это со мной всё время боролись, вот уже лет 50, и продолжают бороться все кому не лень. Достаточно зайти в интернет и почитать, что там написано обо мне. Мой вид борьбы – защита от несправедливого нападения на меня и моё дело, а не моё нападение на кого-то, чтобы восстановить справедливость. Да и что такое справедливость? Мы ведь не боги и не можем этого знать. Справедливость не является объективной. Она субъективна и всегда носит личностный оттенок.

Детство: природа, логическое мышление и навсегда потерянная Родина
Я родился 16 апреля 1949 года в Белоруссии, входившей тогда в состав СССР, в деревне Крюки Брагинского района, в глуши среди полесских болот. Сегодня это часть зоны радиационного отчуждения, причём самая её загрязнённая часть. До Чернобыльской атомной электростанции всего семь километров. Во время аварии в 1986 году на всё, что было моей малой Родиной, опустилось газопылевое радиоактивное облако, образовавшееся после теплового взрыва реактора, накрыв смертоносным покрывалом территорию площадью около квадратного километра, навсегда отделив этот небольшой клочок земли от остального мира. Именно в сторону Крюков дул тогда ветер. Именно там и осела основная часть радиоактивной пыли – урана и графита… В последний раз в родной деревне я был несколько лет назад.
Никто не живёт в Крюках, дома разрушены и разграблены, многие из них сгорели, остались только печи, как после войны. Сады одичали, на асфальте вырос лес. Радиоактивный фон в тысячи раз превышает норму и в десяти раз выше, чем в остальной 30-километровой части зоны отчуждения. Через два года после катастрофы я видел там спелые колоски пшеницы, огромные неубранные поля сухостоя, через который с трудом пробивалась новая зелень. Пшеница качалась и шелестела на ветру, как сухой мёртвый тростник. Её дважды не убирали, но никто и через тысячи лет не соберёт того урожая. Это одно из самых глубоких и трагичных впечатлений моей жизни.
Моё первое воспоминание, врезавшееся в память. Короткое время мы жили в Донбассе. Мама тогда работала в шахте и одна растила двоих детей. Смены начинались очень рано, часов в шесть утра, так что ей приходилось отводить меня в школу до начала занятий, иногда за два часа до открытия. Ещё темно, зима, очень холодно, порой за 30 градусов мороза. Я совершенно один стою на школьном крыльце, вижу звёзды, жду, пока откроют двери… Дальше помню в основном работу. Её в моём детстве было очень много.
Вернувшись в Крюки, мы жили втроём – с мамой и моей младшей сестрой Тамарой. Детских воспоминаний об отце сохранилось совсем немного. Он оставил нас, когда я ещё не пошёл в школу. (По сути, мы познакомились гораздо позже: много лет спустя, после переезда в Белоруссию, я некоторое время жил у него уже со своей семьей.) Помнится, как однажды он поставил меня маленького коленями на горох за то, что я поднял с земли упавшее яблоко в соседском саду. Получается – украл, хотя оно и валялось червивое, но отец не стал это выяснять. Мне был преподан урок на всю жизнь: не бери чужое, даже если уверен, что оно никому не нужно. Сестрёнка плакала и умоляла меня попросить прощения, но я молча стоял на горохе, хотя это и было мучительно больно – не столько физически, сколько от обиды за такую несправедливость.
Мама до позднего вечера трудилась в колхозе, и мы помогали ей, как могли. Летом смотрели за домом и большим огородом – более 40 соток, за немалым хозяйством – коровой, свиньями, курами. Дополнительно собирали грибы и ягоды.
Свои первые деньги я заработал лет в восемь: выполняя задание-наряд от лесхоза, собственноручно дал жизнь небольшому сосновому лесу. За несколько лет я посадил несколько сотен тысяч деревьев (сосен) – более точно сказать не могу. И хотя платили сущие копейки, на руки я получил рублей десять и потратил их на подарки – капроновые чулки (большая редкость в глухой деревне!) маме и учительнице, чья дочка была моей первой любовью.
Вообще-то денег не хватало, вернее, их не было вовсе. Вместо денег колхоз выдавал маме трудодни, всюду наличествовал натуральный обмен. Мама работала от зари до зари, без выходных, однако в конце года оказывалась ещё должна колхозу: то коня они дали, то огород вспахали – всё это вычиталось из трудодней. Твёрдой местной валютой, за которую хоть что-то можно было купить, являлся самогон. Им же можно было рассчитаться, например, за сено для коровы на зиму или привезённые из леса дрова. Без самогона мы не смогли бы выжить. В памяти сохранился мучительный процесс его получения – это была моя зона ответственности.
В сенцах деревянного дома, покрытого соломой, на глиняном полу я разводил костёр. На него ставился 30-литровый бидон из-под молока. Через крышку, где хлебный мякиш – герметик, пропускалась ось с мешалкой у самого дна бидона. Эту мешалку следовало постоянно крутить. Сделанная из картофеля и свёклы брага (сахара мы не знали, видели его только по праздникам) – очень густая и легко пригорала. Стоило помедлить всего несколько секунд – и продукт испорчен. Самогон приобретал привкус горелого и становился коричневым на цвет. Поэтому одной рукой я крутил мешалку, второй подкидывал дрова и менял бутылки, куда из змеевика стекал готовый 40-градусный напиток – наша семейная жидкая валюта.
Иногда процесс затягивался допоздна. Невыносимо клонило ко сну, от исходящих паров мутилось сознание. Никогда не забуду этот запах. До сих пор не люблю шампанское. То, как оно пахнет и шипит, выделяя газы, напоминает мне ту брагу. Постоянно приходилось её дегустировать, чтобы не пропустить момент готовности, а мне было тогда всего-то лет 10–12. За время учёбы в младших классах сельской школы я выгнал больше тонны самогонки. Это было нелегко и опасно, но необходимо. Благодаря этому мы и выжили.
За самогоноварение мать могли посадить в тюрьму. По сей день помню тот дикий страх, который я испытал, когда однажды к нам в хату зашёл милиционер – местный участковый. Только что выгнанная очередная порция спиртного стояла в сенцах на лавке, рядом с другим ведром, в котором была вода. Милиционер, думая, что в обоих вёдрах вода, зачерпнул жидкость алюминиевой пол-литровой кружкой и стал пить. Естественно, он сразу всё понял. А мы с младшей сестрёнкой смотрели на участкового со всё возрастающим ужасом, так как представляли, чем это может закончиться. Но служитель закона оказался хорошим человеком. Допил до дна, вытер рукавом рот и вышел, сказав напоследок: «Хорошая водица». Простой человечный поступок, за который я ему благодарен. Как благодарен и другим людям, окружавшим нас и учившим меня быть человеком; воспитывавшему меня труду; всем тем первым, самым важным впечатлениям и самым главным на всю жизнь урокам.
Зимой, помимо работы по дому и ухода за скотиной, собирали сосновые шишки, которые в лесничестве принимали по копейке за килограмм (из семян затем выращивали саженцы). В 30-градусный мороз мы отправлялись на промысел в лес. Мне лет десять, сестре – семь. Как-то я взобрался на большую сосну, усыпанную спелыми шишками. Высоко, метров десять. Начал рубить ветку, чтобы она упала и можно было собрать «урожай». Смотрю: а выше-то шишек больше. Залез на ветку, которую только что рубил, уселся поудобнее и стал трудиться над следующей. И тут надрубленная обломалась, я с топором, вниз головой, угодил в глубокий сугроб, который спас мне жизнь. Топор упал рядом с сестрой. Так судьба преподала мне наглядный урок: не руби сук, на котором сидишь. Большинству эта простая истина недоступна. То, что сегодня люди делают с планетой, – подтверждение.
Американский канал HBO снял сериал о трагедии на Чернобыльской атомной электростанции. Фильм стал самым популярным в своём формате за всю историю. О нём много-много говорили, чего только не находя: и антироссийскую пропаганду Запада, и свидетельство зарождения нового экологического сознания. Катастрофа в Чернобыле преподнесена как самое большое зло, которое человечество причинило природе. Лицемеры. Автомобили, авиация, заводы, добыча углеводородов, химизация сельского хозяйства – всё это продолжает наносить ущерб на много порядков больший, чем тот взрыв 1986-го. И с каждым годом ситуация в нашем общем доме – на планете Земля – становится только хуже.
Когда в 1988-м, через два года после аварии, мы ездили в Крюки – на мою Родину в семи километрах от Чернобыля, там действительно ощущалась атмосфера апокалипсиса. Весь периметр зоны был обнесён забором высотой более трёх метров, с колючей проволокой поверху. И на ней я заметил клочки кожи с шерстью. Это лоси бежали из зоны, преодолевая такое невероятное препятствие. В библиотеке (уже в самой деревне), которая у меня всегда ассоциировалась с чем-то святым, всё было перевёрнуто и истоптано. Запал в память томик Ленина на полу, а на нём, прямо на обложке с изображением вождя, – отпечаток грязного сапога. Попранные святыни…
Первый секретарь Брагинского райкома партии, сопровождавший нас (без него никого не пустили бы в зону), достал из багажника трёхлитровую банку берёзового сока и поставил на капот уазика. Я ещё подумал: «Зачем нам этот сок, если в глазах стоят слёзы, а в горле – ком?» Оказалось, это самогон. В стране был сухой закон, приходилось соблюдать конспирацию. Мы оказались не подготовлены к такому повороту. И всё же нашли какие-то стаканы, а закуску я нарвал в нашем бывшем огороде – зелёный лук, чеснок, росшие среди бурьяна. Мы знали, что всё это очень радиоактивно, но после увиденного окружающего разорения и ужасающего запустения как-то было безразлично, что станет с тобой. Как будто ты уже умер. Однако все остались живы, даже после такой чернобыльской закуски. Дожили до старости.
Я к тому, что Чернобыль на фоне проблем более насущных не так страшен, как это пытаются преподнести. Сколько людей пострадали в результате этой техногенной катастрофы – точно неизвестно. Вместе с тем известно, что ежегодно полтора миллиона человек погибают в автомобильных катастрофах, в том числе те пострадавшие, которые не попадают в общепринятую статистику, так как через несколько дней умирают в больницах от поставарийных травм. Ещё на порядок больше людей преждевременно умирают от загрязнения воды, почвы и воздуха транспортом и промышленностью. Всё происходит точно так же, как в моей истории про подрубленный сук. Живя на планете Земля, не имея другого подходящего места для жизни во всей известной Вселенной, человечество упорно продолжает разрушать единственную под собой опору. Если ничего не изменится, то падение неизбежно. Всю нашу планету тогда будет ожидать удел моей Родины, ставшей частью зоны отчуждения. Для меня это понимание было всегда особенно ясно. Вероятно, благодаря тому уроку.
Своему деревенскому происхождению я обязан и за чувство близости с природой, которое определяет мой образ мыслей и действий. Я разувался ранней весной, в апреле, и бегал босиком до поздней осени, иногда до ноября. Разумеется, прежде всего таким образом мы берегли обувь, но это позволяло нам в прямом смысле чувствовать землю. Я и сейчас люблю гулять босиком, даже зимой по снегу, стараюсь делать это при каждом удобном случае. Советую и другим устраивать такие прогулки, и не только как что-то полезное для здоровья. Если человек ходит по земле босыми ногами, то он ответственнее к ней относится – не будет мусорить, сделает более удобной планировку пешеходных дорожек и станет мудрее.
С обуви начинается разобщение человека с землёй, а многоэтажные здания в этом смысле – апофеоз отчуждённости. Тот, кто живёт на втором этаже, уже не воспринимает находящееся под окном как своё. Часто он сам может выбросить какой-то мусор, не обратит внимания, если это совершит кто-то другой. Что говорить о квартирующих на 10-м, 20-м этажах? Дальше это переносится на природу в целом и формирует отношение, лежащее в основе всех экологических проблем. Уверен, если бы люди больше ходили босиком, то мир был бы лучше. Чище, по крайней мере.
По-видимому, важным обстоятельством в формировании моей личности являлось то, что с детства у меня очень плохая память. Маленьким я много раз ударялся головой – падал с печки, лошади. Как-то, едучи верхом, зацепил перекладину и сломал нос. А однажды меня переехало телегой, некоторое время даже не мог ходить. Может, что-то повредил в мозгу. То, что с этим у меня есть проблемы, стало понятно, когда пошёл в школу.
Учёба первое время не давалась вообще. Я не просто не мог ничего усвоить из предметов, а с трудом запоминал даже элементарные формальные требования. Писал в тетради по диагонали или начинал с другого конца. Мама объясняла, как надо учиться, при помощи ремня, и мне пришлось самому искать решение. Поскольку в памяти ничего не удерживалось, то стал тренировать не память, а логику. Это как слепой начинает развивать слух.
Не будучи способным запомнить правила и формулы, я выводил их самостоятельно, рассчитывал заново. Зачем заучивать, если всегда можно самому вывести ту или иную формулу? Для меня так оказалось проще. В свою очередь, это обстоятельство делало точные науки более увлекательными – не зубрить, а понимать и каждый раз заново изобретать. Математика – один из моих любимых предметов в школе. Физика стала моим богом. Я довольно рано понял, что именно законы этой науки управляют нашим миром, а не боги, похожие на людей.
Взять хотя бы один закон физики – закон гравитации. Если бы её не существовало, разве собрался бы космический водород в Солнце и разве возникли бы там в недрах чудовищные температуры и давления, давшие начало термоядерным реакциям и возникновению «чуда»: «Да будет свет»? Это физика зажгла Солнце и дала нам свет, а не боги. Без гравитации разве собрались бы камни и космическая пыль в планету? А без планеты и Солнца разве появились бы люди и разве смогли бы они придумать себе богов, если бы не было самих людей? И таких законов в физике – сотни, даже тысячи, многих из них мы не знаем и, возможно, не узнаем никогда, но именно они управляют нашим реальным, а не цифровым или метафизическим миром.
Благодаря плохой памяти я развил логику и состоялся как изобретатель. Обычно ум ассоциируют с памятью и знаниями, а не с логикой и философией; тогда в соответствии с этим посылом самой умной должна быть Большая советская энциклопедия – я там мог найти ответ практически на любой вопрос и часто пользовался этим до наступления эры интернета. Согласен, хорошая память может превратить человека в энциклопедию. Однако, насколько я могу судить, хорошая память достаточно редко сочетается со способностью к творчеству, так как мозг забит «мусором» (ненужной информацией), вследствие чего ищет готовое решение, а не пытается выработать его самостоятельно.
Память – это предопределённость настоящего момента. Я был там, делал то-то, потом отправился туда-то, и поэтому я здесь. Для творчества часто нужно просто оказаться здесь и сейчас, ниоткуда. Это касается и изобретательства. Вместо того чтобы искать в памяти чужие пути решения проблемы, изобретатель придумывает свой путь. Склонность во всём найти свою собственную дорогу была присуща мне с ранних лет.
А ещё я помню: с самого раннего детства, в глухой деревне среди полесских болот, где учился в младших классах при лучине, а затем – керосиновой лампе, во мне жила какая-то уверенность в том, что стану выдающимся человеком: профессором, академиком, который спасёт мир. Кем точно – я не знал, но всегда ощущал особую миссию. Думаю, что это очень важно в контексте формулирования некоей фундаментальной задачи, решению которой подчинена затем жизнь. У меня всегда было множество идей, я всё время что-нибудь изобретал, но, взвешивая пришедшее на ум на внутренних весах значимости, практически всё отбрасывал. Выбирал и продолжал развивать только то, что могло иметь в последующем существенное значение для всех. Однако необходимо это отличать от тщеславия, которым я вовсе не страдаю. Скорее, речь идёт об ощущении миссии, заложенной даже в моей фамилии, что я понял значительно позже, в зрелые годы. Миссия неотделима от самопожертвования и некоторой обречённости. Благодаря этому смутному, но вместе с тем очень осязаемому чувству, я всегда ставил личные интересы во вторую очередь, предпочитая далёкое близкому.
Деньги и бытовая обустроенность мало волновали меня. Я работал и продолжаю работать не для них. Возможно, это связано с бросившим нас отцом, которому мне хотелось что-то доказать, продемонстрировать его неправоту. Должен был я в этой ситуации доказывать и себе самому – я чего-то стою, я человек, а он, отказавшийся от меня, ошибся. Так как с отцом мы почти не виделись, то желание доказать что-то ему, по сути, трансформировалось в желание утвердиться перед миром. Стать выдающимся человеком.
Увлечение ракетным моделированием
В пяти километрах от деревни находились развалины взорванного партизанами немецкого склада боеприпасов. Вокруг можно было найти артиллерийский порох и взрывчатку, в охоте за которыми погибли несколько деревенских детей, подорвавшись на минах. Там возвышались зловещие деревянные кресты, предупреждающие об опасности. Однако нас, мальчишек послевоенной поры, это не останавливало. Соблюдая предельную осторожность, я искал похожий на длинные макароны бездымный порох и использовал его как топливо для моих первых несовершенных ракет.
Сделать своими руками простейшую ракету и затем запустить её было одним из моих первых развлечений. Это являлось и одним из первых уроков физики и химии. Через пару лет я понял, что порох от снарядов плохо подходит для ракет – они часто взрывались. Стал искать способ сделать свой порох, горением которого можно управлять. Как-то заметил, что бумажный мешок с остатками удобрений, брошенный в костёр, при попадании на угли стал ярко гореть. Таким образом я нашёл два компонента ракетного топлива – древесный уголь и селитру. Вскоре открыл и третий. Через много лет узнал, что я создал один из вариантов дымного пороха.
Через увлечение пиротехникой мне открывалась суть научного познания и преобразования мира. В отличие от природы, движущейся неспешно, меняющей очертания какого-нибудь утёса веками, человек желает воздействовать на окружающее мгновенно: жечь, взрывать. Подобная деятельность не всегда имеет определённую цель. Речь идёт не только об удовлетворении потребностей в комфорте и безопасности, но и о радости открытий, наслаждении, которое даёт возможность управлять силами стихий. Этот восторг я познал довольно рано. Первую настоящую ракету построил лет в восемь, во втором классе. Затем сделал их десятки, если не сотни. В ходе своих детских конструкторских работ на собственном опыте узнал и то, что человеческие игры со стихией могут иметь последствия. Часто страшные.
Однажды я чуть не сжёг наш дом с соломенной крышей. Ракета попала в занавеску, та загорелась. Я погасил пламя, но ткань продолжала тлеть, когда вернулась с работы мама. Испугавшись, спрятал тлеющую занавеску под кровать. На счастье, мама почувствовала запах, нашла её. Позднее, когда переехали в Казахстан и мать получила квартиру, я ещё несколько раз едва не устроил пожар.
В восьмом классе ощущал себя главным конструктором своих трёхступенчатых ракет, летающих на изобретённом мною же твёрдом топливе. Дома была небольшая мастерская со сделанными собственноручно весами, гирьками в которых были советские монетки: одна копейка – это один грамм, две копейки – два грамма, три – три грамма, пять – пять граммов. Однажды приготовил порцию пороха, граммов 300, высыпал горкой на газетку на полу и решил проверить качество полученной смеси. Не нашёл ничего более умного, как отделить небольшое количество пороха, отодвинуть его на сантиметров 30 в сторону и поджечь. Увидел, как по оставшейся дорожке от пороха пламя побежало к кучке, но что-нибудь изменить было уже невозможно. Порох полыхнул… В полу – дырка, в квартире – чёрные клубы дыма, а у меня – закопчённое обгорелое лицо.
До сих пор помню, как я долго бегал вокруг огромного фикуса посреди комнаты, а мама догоняла меня и лупила ремнём. После этого случая люто невзлюбил то растение, которое стало свидетелем моего позора и синонимом наказания, и решил его извести. Удалось только после третьей попытки, когда в кадку, под корни, зарыл пачку соли. Мама так и не поняла, почему зачах её любимый фикус, который она лелеяла несколько лет. Только позже я понял, что фикус не виноват в моих проблемах, и мне было очень стыдно за тот поступок.
Что-то в человеке есть, что противопоставляет его природе и может вылиться в агрессию. Сознательно или бессознательно мы часто выплескиваем на другие формы жизни свою обиду за страдания, которые переживаем, – боль, голод, болезни, смерть. Природа злит нас своим безразличием, отстранённостью от наших проблем, и в этом тоже одна из причин экологических бедствий. Однако есть в людях и чувство неразрывного единства со всем окружающим и Вселенной. Это во сто крат важнее, и на это, наверное, вся надежда человечества.
Увлечение ракетами было связано с любовью к звёздам, которых над деревней в глуши, да и затем в степи Казахстана было не счесть. Мечтал о том, чтобы сделать огромную ракету, взлететь. Звёзды всегда действовали на меня чарующе. Иногда я мог часами сидеть и смотреть на них, проснувшись задолго до рассвета. Случалось, чтобы быть первыми в лесу, ещё затемно будил сестрёнку, и мы шли за грибами, в наши «урожайные» места километров за пять. Придя, ложились под дерево, и я рассказывал своей Тамаре о звёздах, пока не рассветало. Сейчас увидеть усыпанное огоньками ночное небо удаётся редко, разве что когда остаюсь на выходные в Марьиной Горке. Недавно я поставил там телескоп – мечта детства. К сожалению, городские жители лишены удовольствия каждодневного свидания с бесконечностью – вот ещё одна из причин нашей оторванности от природы, свидетельство неправильности того мира, который мы создали.
1961 год. Мне исполнилось тогда 12 лет. Мы переехали в Казахстан. Нас приняла мамина младшая сестра, которая обосновалась с семьёй в шахтёрском посёлке Никольский, близ Джезказгана. Мама устроилась рабочей на шахту. Такой крутой перемене места жительства предшествовал приезд сестры в Крюки, где она увидела то бедственное нищенское положение, в котором находилась наша семья. Решили тогда, что вместе будет проще сводить концы с концами.
Моё увлечение ракетами получило дальнейшее развитие. Как раз в это время полетел в космос Юрий Гагарин, что было, без сомнения, главным событием не только в масштабе страны, но и всего мира. А тут до космодрома Байконур по прямой всего несколько сотен километров. Иногда ночью можно было увидеть запуск ракеты. Если он проходил нормально, на следующий день об этом сообщали по радио.
Соседство с шахтами и карьерами также стало подспорьем. Для взрыва породы использовались тонны взрывчатки, а пустые мешки просто выбрасывали вместе с её остатками, которые я затем собирал для своих детских развлечений. (Впрочем, никогда не любил делать что-либо без цели, просто ради забавы.) Я принялся экспериментировать с различными составами и пропорциями, подбирая наиболее подходящий для своих уже многоступенчатых ракет. Со временем самостоятельно научился готовить оптимальный состав пороха и взрывчатых веществ из подручных материалов, продававшихся в магазинах и аптеках. Вплоть до того, что мог сделать бомбу, взяв компоненты для неё на обычной кухне. При этом никакой специальной литературы на эту тему у меня не было. Разве что учебник химии. Зато присутствовали интерес, наблюдательность и логика, развитые из-за слабой памяти.
Один мой школьный приятель попросил меня научить его делать взрывчатку. У него состарился и сильно заболел кот, и хозяин таким образом хотел избавить беднягу от мучений. Сурово, конечно, но в то время, когда о популярном сегодня движении защиты животных никто не слышал, к подобным вещам относились иначе, чем сейчас, – гораздо проще. Я научил. Он сделал небольшой взрывпакет, однако плохо рассчитал мощность. По несчастью, в момент взрыва рядом оказалась его сестра. Рвануло так, что девочка осталась невредима лишь чудом. Я снова увидел, насколько опасными могут быть знания и как по-разному можно применить их – создавать либо разрушать. Больше я никого не учил делать взрывчатку. А между тем мои самодельные ракеты становились всё лучше и сложнее.
В посёлке и школе действовали различные детские кружки, но не имелось ни одного по ракетному моделированию. Поэтому до всего приходилось доходить самому. Подспорьем стали знания, получаемые в математическом кружке и кружке «Умелые руки», где я освоил работу с металлом и деревом, в том числе на токарных станках. Несмотря на то что достижения СССР в космосе были среди главных предметов гордости, я не помню, чтобы кто-то ещё из сверстников разделял со мной эту страсть. А она была всепоглощающей. Однажды сестра случайно сломала заготовку очередной модели ракеты, оставленную на столе. Я кричал до сипоты и расстроился до слёз. Хотя таких изделий за детство сделал очень много, но в каждом было что-то особенное – конструкция, деталь, форма элемента.
Мне приносил удовольствие процесс поэтапного совершенствования. Я хотел точно рассчитать скорость горения топлива, поэтому уплотнил порох и изготовил специальный воздушный канал в реактивном двигателе собственной конструкции. Потом, через много лет, узнал, что примерно по этой же технологии в американских «Шаттлах» уплотняли порох в твёрдотопливных двигателях. Двигатели были огромными – метра три в диаметре и высотой с пятиэтажный дом. Рабочие, облачившиеся в скафандры (чтобы не погибнуть от испарений), трамбовали топливо деревянными киянками (чтобы, не дай бог, не появилось искры) и постоянно проверяли топливный массив на предмет возникновения опасных воздушных пустот.
Я хотел контролировать высоту полёта ракеты, время и расстояние, на котором отделяются ступени, место посадки ступени, возможности, границы. Дошёл до запуска ракеты на высоту больше двух километров. Решил попытаться запустить на такую высоту живое существо. Чести стать первым пассажиром удостоилась полевая мышь. Я придумал и смастерил пиропатрон, который выстреливал пассажирскую капсулу, спускавшуюся с высоты на парашюте, сделанном мною из папиросной бумаги. Всё в ракете, даже твёрдотопливный двигатель со специальным каналом, обеспечивающим правильное горение, было из бумаги, пропитанной подобранными мною клеями, – других материалов в распоряжении школьника в те годы просто не имелось. Вот такие мои первые композиционные материалы.
Хочу подчеркнуть, я был однозначно уверен в безопасности «космонавта», потому что знал, как всё работает, – максимально подробно и последовательно до уровня фундаментальных законов физики. Мышки всегда возвращались на землю живыми и невредимыми. Опускались на парашюте точно в очерченном мной заранее круге и убегали прочь, когда я открывал кабинку.
Действующая физическая модель космодрома принесла мне первую грамоту от комсомольских властей Джезказгана. До сих пор считаю её одной из главных наград в своей жизни, хотя впоследствии их было много. Грамота сохранилась и висит в приёмной возле моего рабочего кабинета.
Первое разочарование
Космос манил меня. Как и многие тогда, я обожал научную фантастику, но при этом, уже считая себя изобретателем, старался проверять вымысел знаниями. Как человечество сможет освоить космос? Как совершать путешествия между планетами? При помощи ракет? Вскоре мне стало ясно, что созданные мной модели не многим уступают ракетам, разработанным главными конструкторскими бюро страны. И я всё чётче стал понимать, что ракета – неэффективный, дорогой, вредный и опасный для окружающей среды транспорт.
Однажды мы с сестрой смотрели фильм в летнем кинотеатре, экран которого был направлен в сторону Байконура. Во время сеанса я увидел, как над полотном экрана в небо поднялась маленькая звёздочка. Ракета. Когда фильм (французский, по-моему, про Фантомаса) закончился, то пошёл очень сильный ливень, хотя дожди в тех краях являются редкостью. Мы с сестрой брели по улице по колено в воде и боялись утонуть, настолько бурным было течение. И я связал эти два фактора – запуск тяжёлой ракеты на Байконуре и ливень часа через полтора на расстоянии нескольких сотен километров от космодрома. Получается, что запуск резко изменил погоду. Впоследствии я замечал это неоднократно.
Ещё позже узнал, что ракета при каждом старте «выжигает» в озоновом слое дыру, точнее тоннель, размером с Францию, уничтожая за один раз десятки миллионов тонн озона. А ведь именно в озоновом слое и формируется планетарная погода, так как всего одна миллиардная часть атмосферы – озон – поглощает до 4 % солнечного излучения, являясь своеобразным одеялом планеты. На площади в 600 тысяч квадратных километров (как у Франции) эта мощность поглощения составляет более 20 миллиардов киловатт, что в десяток раз превышает мощность всех электростанций на планете. Эта огромная энергия не задерживается в верхних слоях атмосферы, как обычно, а устремляется через появившуюся дыру к поверхности Земли.
Несложно представить ущерб, если множество ракет отправятся на орбиту, подобно маршрутным автобусам. Планета будет уничтожена. Вернее, биосфера планеты, а сама планета станет мёртвой. При этом (с учётом всех предполётных и послеполётных потерь и затрат энергии) общий КПД ракеты как геокосмического транспортного средства – меньше 1 %, что по эффективности на порядок хуже символа неэффективности – паровоза. Ещё школьником я сам подсчитал этот КПД, так как такую информацию тогда невозможно было найти в литературе. Потом понял – это не то направление, в котором следует что-то улучшать. На примере моделей я знал: нет смысла совершенствовать плохое. Оно может до бесконечности делаться лучше, но оставаться порочным в принципе, а значит, необходим иной принцип.
Я стал искать свои решения. Сначала только в полёте воображения и мысли. Рассуждал о возможностях антигравитации. Антигравитационный корабль может беспрепятственно подняться на высоту, где заканчивается атмосфера. Даже способен улететь вертикально вверх в бесконечность, чтобы освободиться от притяжения Земли и выбраться из земной гравитационной ямы – строго вдоль (но никак не поперёк) силовых гравитационных линий, разогнавшись до второй космической скорости. Значит, реактивный двигатель нужен даже в этой лишь гипотетически возможной системе, чтобы выйти на круговую земную орбиту – поперёк, а не вдоль силовых гравитационных линий, где, собственно, и летают все спутники. Этакий гибрид космической ракеты и ступы Бабы-яги, способный разгоняться вокруг планеты до первой космической скорости.
Читал об изобретениях Циолковского, о космическом лифте, электромагнитной пушке, об охватывающем планету поезде, который, разгоняясь вокруг планеты, обретал невесомость, но взлететь не мог. Всё это оказывалось слишком сложно, дорого, неэффективно либо невозможно на тот момент с учётом уровня развития промышленности и энергетики. Вдохновлял только пример сказочного барона Мюнхгаузена. Потянув за свою косичку, он мог забросить себя куда угодно, да хоть в космос. Барон использовал лишь внутренние силы, когда спасал себя и лошадь, угодившую в болото, – идеальный способ для перемещения в пространстве, особенно в космосе, где опереться не на что. В дальнейшем это действительно станет принципом работы моего главного изобретения. Тем временем масштабное освоение человеком космоса, создание космической индустрии для нужд человечества откладывалось на неопределённый срок.
На распутье
С отцом я по-прежнему почти не общался. Были редкие письма. Но вот однажды летом он пригласил меня погостить (я тогда окончил восьмой класс). Путешествие из Казахстана в Белоруссию было интересным. За время дороги до неузнаваемости изменился пейзаж за окном. Из степей я попал в край родных белорусских лесов и рек. Другие впечатления оставили на душе тяжёлый осадок. У отца была своя семья, и приезд чужого мальчика никого не обрадовал. Сам он тоже держался со мной довольно холодно. Единственное положительное воспоминание – мы ездили с ним на рыбалку, которой к тому времени я серьёзно увлекался.
На обратном пути, в Москве на ВДНХ, я купил пластинку с песнями модных тогда «Битлов». Ко мне подошёл представительный гражданин, распахнул пиджак, а там на подкладке – десятки пластинок. Глаза разбежались. «Битлз» среди них – самая-самая. Пластинка, кстати, выглядела не совсем обычно – она была из тех, которые изготавливались умельцами из рентгеновских снимков: моя запечатлела чьи-то лёгкие. Я потратил на неё все свои деньги, какие были, – три рубля. Дальше трое суток ехал впроголодь. Помню, как в Караганде, где пересадка заняла несколько часов, я зашёл в спортивный магазин. Осмелился обратиться к какой-то женщине: «Вы не дадите мне 50 копеек? Не хватает на спиннинг…» Она дала. Я купил на эти деньги литр кумыса и не умер от голода.
Представьте моё великое разочарование, когда по возвращении домой я запустил пластинку на проигрывателе и услышал… похоронный марш. Меня в Москве, столице нашей Родины, обманули! Кстати, со мной и после снова и снова поступали нечестно. Тем не менее я остался верен себе, такому, каков я есть; верю и доверяю людям, так как считаю: пусть лучше солгут мне, чем введу в заблуждение я. И ещё: мне кажется, что лучше верить в людей и иногда обманываться, чем не верить и получать подтверждения правоте собственного скептицизма. …А к музыке с тех пор охладел.
За год, минувший между школой и институтом, я поработал учеником электрика в Сибири, в городе Урае, а вернувшись в Никольский, – слесарем-сантехником на районной котельной, сходил в трёхмесячную геодезическую экспедицию в степь.
У меня был друг – Саша Скавыш. Его мама занимала должность директора столовой в Никольском. Я, живя впроголодь и в безденежье, зачастую удивлялся, приходя к ним в гости, что в их семье всегда есть армянский коньяк, московская колбаса и другие дефицитные продукты. Затем его родители уехали на заработки в сибирский город Урай, а Саша остался в Никольском один. Весь последний десятый класс он жил в нашей семье. Мы очень дружили, и, когда он решил после школы перебраться поближе к родителям, я поехал вместе с ним.
В Урае его мама снова работала директором столовой, поэтому с дефицитными продуктами также не возникало проблем. Я поступил учеником электрика на энергетический поезд – это когда электростанция расположена на колёсах, в вагонах, она и питала энергией Урай. Помню, в поезде было тепло, и под вагонами развелось много крыс. Я взялся их извести и, как рыбак, стал ловить на удочку, цепляя на крючок кусочек сала. Неприятная это была «рыбалка» – попавшиеся на крючок крысы истошно пищали.
В Урае я прожил три месяца. Затем уехал. Причиной стал случай, когда отчим моего друга, работавший водителем грузовика, по пустяковому поводу при всех сказал: «Пусти свинью за стол, она и ноги на стол». Дали понять, что им не нужен нахлебник, хотя я достаточно тогда зарабатывал и приносил все деньги в семью друга. Напомню, что сам он жил у нас в семье почти год и его родители ему тогда почти не помогали.
Вернувшись в Казахстан, в 1966 году я получил первую запись в трудовой книжке – слесарь-сантехник третьего разряда. Мама устроила в котельную. Мне доверяли самую ответственную работу – таскать сломавшиеся унитазы, доверху наполненные человеческими фекалиями. Они колыхались, испускали вонь и отнюдь не наводили на мысли о том, что любую подобную биомассу, хоть природного, хоть техногенного происхождения, можно превратить в источник жизни – в плодородную почву, в гумус. А затем на данной основе посадить сады и вырастить пищу, которая будет не убийцей, а лекарством.
К этим знаниям, а далее и к инновационным агро- и биотехнологиям я пришёл значительно позже. Но уже тогда, транспортируя зловонную жижу, задумывался о её предназначении. Зачем-то ведь это необходимо природе? Животное питается, выделяет отходы. Они попадают в почву и удобряют её. Так почему же человеческие отходы сливаются в канализацию? Затем – в реки, а оттуда – в океан, отравляя и то и другое. Идея создания систем канализации нового типа, которая мной реализована сегодня, видимо, происходит из той первой моей должности. Впрочем, состоял я на данной службе совсем недолго, однако запомнил навсегда; и сегодня часто говорю своим инженерам: «Я – слесарь-сантехник. Это моя первая специальность. Но я на этом не остановился. Стал развиваться дальше и вырос. Теперь – генеральный конструктор. Не только машин и конструкций, но и реликтовой плодородной почвы (той, что была на планете сотни миллионов лет назад), отправной точкой для создания которой и были те наполненные доверху унитазы». (Кстати, сейчас для меня слово «говно» имеет совсем иной смысл: это ценное биосферное сырьё для получения биогумуса – основы плодородия любых почв.) Этим я каждый раз хочу сказать: «Не останавливайся на достигнутом. Ставь всё новые цели. Достигай новых высот. Расти. Во всём. В знаниях, личном статусе, результатах работы».
В составе геодезической экспедиции я находился три месяца в степи вблизи космодрома Байконур. Это огромная закрытая территория размером с европейскую страну. Туда падали обломки и отработанные ступени ракет, на которые мы постоянно натыкались во время работы. Иногда они достигали 10 метров в длину. Аборигены-казахи, которых не выселяли, приспосабливали останки космической техники для своих нужд. Можно было видеть чайник у юрты, в качестве подставки для которого использовался небольшой реактивный двигатель; костёр, в котором вместо дров горели провода в изоляции и какие-то пластмассовые детали. Помнится, попробовал как-то на прочность корпус нижней ступени ракеты – топор отскакивал, не оставляя царапин. И я понял, какие уникальные материалы применяются в ракетостроении, и завидовал инженерам, которые всё это изобрели.
Изо дня в день я шёл впереди, по сопкам, тянул 100-метровый металлический шнур-рулетку, нёс колышки и вешку. Моим движением управлял геодезист, стоявший позади над предыдущей вешкой. Они ставились через каждые 500 метров. Для этого устраивали остановки. Подъезжал грузовик, подвозил геодезиста. В кузове же – 30-литровые бидоны из-под молока с родниковой водой, которую мы брали каждый день неподалёку. В мгновенье опустошал пол-литровую кружку, затем снова водружал на себя нелёгкую ношу и тянул шнур-рулетку дальше. За день делали три нормы – 27 километров с тяжёлым грузом на плечах по 40-градусной жаре. Жажда была настолько сильная, что я выпивал в день около трёх вёдер воды; наверное, тогда и посадил почки.
Каждодневный монотонный труд и такая же однообразная молчаливая степь... То время, то состояние были как беседа, очень важная и непрерывная во времени и пространстве – беседа с собой. В пространстве она определялась природой. В отсутствие растительности выше колена всё говорило о космосе и небе. Хотел стать лётчиком, но не подошёл по здоровью, так как обнаружили порок сердца – недостаточность митрального клапана. Меня из-за этого даже не должны были брать в армию, положили в больницу в отделение кардиологии на обследование. Однако диагноз официально не поставили, поэтому мне всё же довелось послужить – в ракетных войсках на краю света – на Дальнем Востоке, в 10 тысячах километрах от дома. Бумаги о состоянии здоровья, которые позволили бы избежать этого, я не получил из-за небольшого инцидента.
В коридоре гипертонического отделения Никольской поселковой больницы собиралась компания любителей домино, стучавших по металлическому столу так громко, что всех других больных – не «доминошников» – это сильно раздражало. Решив проучить их, при поддержке однопалатников я приготовил из доступных в больнице компонентов очень неустойчивую взрывчатую смесь. В процессе изготовления в виде влажной субстанции она стабильна, но стоит на высохшую массу воздействовать даже совсем немного – достаточно сесть мухе – получится сильный хлопок (тем не менее совершенно безвредный, так как осколков нет). Вечером, перед сном, положил смесь размером с горошину (не более чем полграмма) в газету. Газету – на стол, на котором играли. Рассуждал так: к утру смесь высохнет; когда ударят чуть сильнее по столу, раздастся хлопок, и перепуганные любители домино разбегутся и более не станут мешать нормальным больным.
И вот игроки пришли. Посидели, о чём-то поговорили, но партию почему-то не начали. Зато кто-то из сердечников заметил газету, взял почитать. Идёт по коридору, машет ей. За ним медсестра, разносящая лекарства. Раздаётся громкий хлопок, в газете – огромная дыра, пациент падает в обморок. Медсестра с криком «Убили!» роняет поднос с лекарствами и убегает. Виновника, конечно, нашли и выгнали из больницы без диагноза и бумаг. Я благополучно отучился в институте, а затем как здоровый солдат был отправлен служить в ракетные войска в войсковую часть номер 22219. На самом деле здоровье моё крепким назвать было сложно. Кроме порока сердца ещё в годы учёбы в институте у меня диагностировали неизлечимую болезнь почек, с которой долго не живут, – хронический нефрит. Однако мне уже за 70 и чувствую себя лучше, чем, например, 40 лет назад.
В армии запомнилось больше всего чувство голода, не проходившее в первые полгода службы. Еды было немного, и всё самое сытное – мясо, овощи – съедали старослужащие, оставляя салагам только пустой бульон. Мать посылала немного денег, на которые я покупал буханку хлеба и луковицу, запивая это водой из графина. Голод – чувство, надо сказать, унизительное для человека. Когда через полгода я сам стал старослужащим, за моим столом все ели наравне, за что лично мне пришлось бороться. Это нарушало традицию. Ко мне прислушались, скорее всего, потому, что я выделялся – был старше, уже имел высшее образование, занимался наукой, помогал проводить некоторые занятия с солдатами.
Благодаря армии и незамысловатой истории с несправедливым распределением еды, я убедился, что перемены возможны и в такой консервативной среде. Если принятое ранее является неправильным, его необходимо изменять. Не подстраиваться под существующие правила, а искать новые решения проблем. Даже там я проявил эти главные черты изобретателя. В особенности на фоне постоянного осознания несправедливости всего там происходившего.
В армии я узнал кое-что новое и о ракетах, которые мне также приходилось заправлять в специальном скафандре, – насколько ядовитое топливо используется в них. Одна капля гептила, оказавшаяся в помещении объёмом 15 кубических метров, убивает всё живое в течение 10–12 минут. Это топливо применялось не только военными, но и в гражданской космонавтике, в частности в том же российском «Протоне».
Вместе с отработавшей первой ступенью остатки топлива падают на землю где-нибудь на российском Алтае и отравляют всё вокруг. После этого местные жители могли пойти за грибами или покупаться в озере, а затем неожиданно для всех умереть.
Если смотреть на армию в целом с точки зрения инженера, то она представляет собой избыточный механизм, с грехом пополам компенсирующий фундаментальные недостатки системы. Не способная устранить эти недостатки, армия отнимает огромные ресурсы на свою работу и в результате в критических ситуациях может дестабилизировать систему. Так это было, например, в революционные годы. Что же касается известного утверждения «хочешь мира – готовься к войне» (последнего аргумента всех апологетов военщины), то кто сказал, что война является необходимой, неизбежной и правильной составляющей жизни общества? Напротив, война – свидетельство несовершенства и одно из самых ужасных проявлений его. Правильно было бы думать и действовать в направлении устранения причин возникновения войн, а не заниматься подготовкой к ним для того, чтобы их не было. Сама по себе такая позиция парадоксальна.
Учёба в институте
Раз лётчиком мне быть не дано, то оставалось выучиться на инженера. В качестве рабочего я себя уже попробовал и счёл, что этого опыта с меня достаточно. Особо не задумывался, в каком же институте постигать азы науки, потому как не имел никакой информации о высших учебных заведениях.
Поступил в Тюменский индустриальный институт. Получилось так, что совершенно не готовился к экзаменам, поэтому при выборе специальности действовал по принципу наименьшего сопротивления: где меньше конкурс – туда и пойду. Подал документы на факультет «Автомобильные дороги»: здесь на одно место претендовало всего 0,6 человека. Как оказалось в будущем, не прогадал. Считаю, что получил очень хорошее образование, хотя Тюмень тогда представляла из себя глубокую провинцию. Говорили: «Тюмень – столица деревень». Даже улицы в городе не были асфальтированы – для пешеходов устанавливались хлюпающие под ногами дощатые тротуары. Большую часть года мы ходили в сапогах, которые снимали на входе в институт, счищали с них грязь специальными лопатками, мыли в корытах, а затем переобувались в туфли.
Сложности бытовые с лихвой компенсировались интересной учёбой. Преподаватели в институте – талантливые, молодые, приехавшие, как и я, на край света за романтикой и «за запахом тайги». Со многими из них я стал дружен благодаря тому, что хорошо учился. Однажды в учебнике по сопромату нашёл ошибку, которую даже они не заметили. Иногда мог их поправлять, указывать на неточности и ошибки в объяснениях. Одни обижались и снижали мне на экзаменах оценки – ставили тройки, хотя ответы были на крепкие пятёрки. Другие, наоборот, ценили это. Некоторые даже плакали, когда я решил по семейным обстоятельствам бросить институт. Оглядываясь назад, понимаю, что они являлись, по сути, такими же детьми, как и я, только лет на пять-семь старше.
Любимые предметы – сопромат, начертательная геометрия, физика, химия, высшая математика. Старался быть среди лучших. Это помогло даже в ухаживании за девушкой Галей, в последующем моей первой женой. На коллоквиумах в течение академического часа решал задачи за себя и за неё, часто успевал помочь и другим товарищам. Делал это с удовольствием, которое даёт человеку чувство интеллектуального превосходства над трудностями, стоящими перед ним. Для того чтобы не допустить подсказок студентам, преподаватели просили меня покинуть аудиторию минут через 20 после начала урока (даже за это время я успевал решить задачки и Гале). Однако надо сказать, что подобное «наказание» было приятным: таким образом меня признавали интеллектуальным лидером. В оставшиеся полчаса выходил в пустой коридор, закуривал и, наверное, именно тогда, как никогда потом, ощущал великую свободу: я был молод, всё давалось легко.
В институте укрепилось существовавшее с детства желание заниматься наукой. Поэтому особенно и не расстроился, когда понял, что из-за состояния здоровья не смогу получить романтическую профессию лётчика. Быть первооткрывателем за чертёжной доской или в лаборатории представлялось не менее увлекательным, чем покорение небес. Судьба исследователя казалась полной необычайных приключений. Как в моделировании ракет, так и после в своих курсовых я находил возможность не просто просчитать и воспроизвести что-то, но и внести улучшения, приблизить к совершенству настолько, насколько это было возможно.
Заметил, что при проектировании дорожных одежд не принимается во внимание стоимость земляного полотна. Однако очевидно: чем толще одежда, тем меньше земли нужно в насыпи; чем тоньше – тем больше земли. Я провёл анализ и предложил решение, которое позволяло снизить расходы на строительство на 3–5 %, а это порядка 100 тысяч советских рублей на каждом километре дороги, без усложнения расчётов. Просто из стоимости каждого слоя дорожной одежды (при её проектировании и оптимизации) предложил вычитать стоимость земли такого же объёма. Это исследование стало моей первой научной работой, затем опубликованной в центральном отраслевом журнале. После, уже в дипломной работе, описал способ уменьшения стоимости строительства дороги за счёт использования местного грунта, обработанного отходами нефтепродуктов, составил номограммы для расчёта деформаций конструкций нежёстких дорожных одежд. Написал статью – моя вторая научная публикация, причём сразу в союзном отраслевом журнале «Автомобильные дороги».
На четвёртом курсе я женился. Галя была самой красивой девушкой в институте. Долгое время она не обращала на меня внимания. Пришлось добиваться своего счастья. Даже пел песни и играл на гитаре для неё, хотя, как говорится, ни слуха, ни голоса. В какой-то момент Галя собралась выйти замуж, но не за меня, а за одноклассника, жившего в городе Асбесте, откуда она родом. Я был приглашён на свадьбу в качестве гостя. Дело было зимой. На улице мороз около 40 градусов, а у меня даже перчаток нет. Прятал руки в карманы пальто, которое носил с осени до весны, и толкал ногой чемодан перед собой. Зато внутри всё горело. Да так, что, приехав на свадьбу, сумел убедить невесту отказаться от ошибочного намерения и дать согласие выйти замуж за меня. Свадьба расстроилась, хотя на намечавшееся торжество съехались все приглашённые. Неудавшийся жених от злости почему-то избил отца невесты, а не меня.
На нашу с Галиной свадьбу, которая состоялась в Тюмени в апреле 1971 года, я пригласил отца, с которым до этого момента мы почти не виделись. При разговоре он спрашивал в основном о бытовых вещах: как и где живу, что делать собираюсь. Предложил переехать к нему в Белоруссию. Он занимал должность управляющего строительного треста в Мозыре – большой начальник. Я ничего не обещал, сказал, что подумаю.
После женитьбы пришлось перейти на заочное отделение. Работал там же, в институте, на кафедре «Автомобильные дороги». Вскоре родился сын Денис. Жили бедно – сперва в бане, которую сдавали нам как комнату, потом в вагончике в лесу. Условия были ужасными: грязь, тараканы, отвратительные мокрицы по нескольку сантиметров длиной, сквозняк изо всех щелей. А у нас на руках маленький ребёнок… Так продолжалось несколько месяцев. И я решил принять предложение отца и переехать к нему в Мозырь, а затем в Гомель.
Действовал как авантюрист, не просчитывая последствий своих поступков. В середине учебного года мы с женой забрали документы из тюменского института. Взяли чемодан с вещами (больше скарба не имелось), сына (Денису тогда было четыре месяца) и поехали. Сначала отправились с документами в Киевский автодорожный институт. Там услышали: «Не будем мы брать белорусов, в Минске в политехническом институте есть кафедра «Автомобильные дороги», езжайте туда». Однако и в Минске тоже отказались документы принимать, так как выяснилось, что на последнем курсе перевод из вуза в вуз может быть осуществлён только с разрешения министра образования СССР. Появилась перспектива отправиться в армию. Жена с ребёнком также не сможет учиться. Мы оба рисковали остаться без высшего образования. И только благодаря связям отца нас таки зачислили на последний курс заочного отделения. Параллельно я пошёл работать техником в Гомельский дорожно-строительный трест.
Мой дипломный проект «Автомобильная дорога Опса – Дрисвяты» признан лучшим на потоке. Я убедился, насколько прекрасно был подготовлен в Тюмени. Единственному идущему на красный диплом студенту-очнику на кафедре поставили по предмету «Мосты» четвёрку и объяснили почему: «После сдачи экзамена студентом-заочником Юницким и его ответов по проектированию деревянных, стальных, железобетонных и сталежелезобетонных мостов мы не можем поставить вам пятёрку. Извините». Экзамен принимал академик Белорусской академии наук, единственный академик-мостовик в Белоруссии. Естественно, выпускник не получил красный диплом и на всю жизнь обиделся на меня, как будто я виноват в том, что был талантливее его.
Следующий мой «белорусский период» длился более 20 лет – до 1997 года. По окончании службы в армии в 1975 году я вернулся на работу в Гомельский дорожно-строительный трест уже старшим инженером. Через некоторое время перешёл в Институт механики металлополимерных систем Белорусской академии наук – единственный научно-исследовательский институт в Гомельской области. Хотелось быть ближе к науке, которая меня всегда привлекала. Быстро вырос от старшего инженера одной из лабораторий до руководителя патентно-лицензионной службы института. Именно этому периоду я обязан своими лучшими идеями. И всё же самое главное открытие состоялось ещё раньше, в пору моего студенчества, а затем лишь оформлялось подробнее и обосновывалось во всех своих составляющих.;