Трактат. Повесть. Глава 8

Глава восьмая. Сон разума

Сон разума рождает чудовищ.
— Франсиско Гойя

Круг из стульев был тесным. Настолько тесным, что колени их соприкасались — его колени, обтянутые джинсами, и их колени, голые, горячие, чуть подрагивающие. Торшер, прикрытый кружевом Арины, отбрасывал на стены причудливые узорчатые тени, и казалось, что комната превратилась в шатёр какой-то восточной гадалки, где воздух пахнет благовониями, а время течёт иначе.

Игорь чуть наклонился вперёд.
И обнял их. Всех трёх разом.

Это было невозможно — у человека две руки, а девушек было три, и сидели они по разные стороны от его кресла. Но ни одна из них не задумалась об этом. Ника почувствовала его ладонь на своей спине — тёплую, широкую, уверенную. Арина почувствовала то же самое. И Снежана. Каждая из них была уверена, что именно её он обнимает, именно к ней склонился, именно её прижимает к себе.

На мгновение все три ощутили обманчивую нежность. Как будто их укрыли пледом в холодный вечер. Как будто вернулись в детство, когда мама обнимает перед сном и говорит, что всё будет хорошо.

А потом его руки медленно скользнули вниз по их спинам.

И мир кончился.

Точнее — кончился тот мир, который они знали. С его законами физики, анатомией, логикой, здравым смыслом и правилами проживания в общежитии. Ника потом пыталась вспомнить, что именно произошло в эту секунду, — и не могла. Слова не подбирались. Юридический словарь молчал. Обычный словарь молчал тоже. Была только волна — огромная, горячая, накрывающая с головой, — и ощущение, будто он вдруг оказался не рядом, а внутри. Везде. Сразу. Заполняя её всю, без остатка, до самого донышка, так, что для неё самой места почти не осталось.

В комнате раздался единый, надрывный вскрик, перешедший в долгий хриплый стон. Три голоса слились в один.

Логика пространства и физика человеческого тела перестали существовать. Ника, Арина и Снежана даже не попытались осознать невозможность происходящего. Как две руки могут быть сразу везде? Как человек, сидящий в кресле в джинсах и футболке, может быть одновременно так близко к каждой из трёх? Никто не обратил внимания на то, что у него было всего две руки. На то, что они сидят на своих стульях и даже не привставали. На то, что он полностью одет, а они чувствуют его так, как не чувствуют одетого человека. На то, что прикосновения эти вовсе не походили на прикосновения пальцев. Их мозг просто отключился, как перегревшийся компьютер, уступив место первобытному, ничем не замутнённому ощущению.

Они просто отдались своим ощущениям.

Ника выгнулась дугой. Голова её откинулась назад, очки съехали на кончик носа и чудом не упали. Глаза закатились. Она чувствовала, как что-то огромное, горячее и властное заполняет её до предела — вытесняя воздух, мысли, страхи, правила, статьи кодекса и даже воспоминания о клубничном йогурте. Это было на грани — на той тонкой грани, где сильное ощущение становится почти невыносимым, а потом вдруг переворачивается и превращается в самое острое наслаждение в её жизни. Она больше не была старостой. Не была отличницей, будущим юристом, дочерью строгих родителей и обладательницей папки с письмом в Хогвартс. Она была просто сосудом, который он наполнил собой до краёв.

Арина забилась на своём стуле, пальцы её впились в кожаную обивку так, что, казалось, вот-вот прорвут её насквозь. Она чувствовала, как это неведомое, невозможное внутри неё пульсирует — в такт её сердцу, в такт её дыханию, — и издала низкий, гортанный, почти звериный звук, которого никогда не издавала даже на сцене, даже в роли ведьмы. Она полностью отдалась этому безумию — так, как отдаются стихии: не сопротивляясь, не думая, не играя. Впервые в жизни — не играя.

Снежана сидела с широко открытыми глазами и смотрела на Игоря. В её взгляде смешались ужас и абсолютное, безоговорочное желание. Она чувствовала, как её тело раскрывается, принимая его в себя, — и не понимала как. Не могла понять. Она пыталась — честно пыталась! — анализировать: координаты, векторы, точки соприкосновения. Но формулы рассыпались, как песочный замок под волной. Невозможность происходящего окончательно стёрла грань между реальностью и сном. Между кошмаром и самой желанной мечтой.

«Это не может быть правдой, — мелькнула у неё последняя связная мысль. — Значит, это сон. Но во сне не бывает так… так… по-настоящему».

Они сидели, словно пригвождённые к своим стульям его силой, задыхаясь и дрожа, полностью поглощённые этой противоестественной, необъяснимой и невыносимо сладкой наполненностью.

А потом началось движение.

Игорь не менял позы. Его руки всё так же обнимали их, создавая иллюзию покоя и защищённости, — а внутри каждой из них происходило нечто запредельное. Это было глубокое, ритмичное, синхронное движение — такое точное, словно его отмеряли метрономом, такое мощное, словно его создавал океанский прибой. Три тела вибрировали в унисон, будто три струны одного инструмента, по которым провёл смычок один и тот же музыкант.

Ника издала звук, больше похожий на крик раненой птицы. Каждая волна вжимала её глубже в кожу стула, и тело её отзывалось судорожными, неконтролируемыми спазмами. Сознание растворялось в белом шуме — в бесконечном, ослепительном, ровном гуле чистого ощущения. «Пощады, — хотела попросить Ника, как и обещала в своём задании. — Пощады…» Но слово не выговаривалось. Вместо него выходило только «ещё».

Арина перестала даже дышать. Она замерла — тело её стало натянутой струной, которая вот-вот лопнет. Синхронность сводила её с ума: она чувствовала — каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, — что подруги переживают то же самое в ту же самую секунду. Это превращало происходящее в какой-то тёмный, древний ритуал — из тех, что описывают в старинных книгах про ведьминские шабаши, только без мётел и с кожаными стульями. Кожа её покрылась мурашками, бёдра мелко дрожали, пытаясь подстроиться под этот ритм, хотя подстраиваться было не нужно — ритм сам подстраивался под неё.

Снежана полностью отключилась от внешнего мира. Для неё больше не существовало комнаты, правил, логики, торшера в кружевах, гусеницы на экране и наушников с кошачьими ушками, забытых на ковре. Было только ощущение — заполненность до самого края и ритмичный, беспощадный прибой, который выбивал из неё остатки рассудка. Волна за волной. Одна накладывалась на другую, не давая передышки, — так, что Снежана перестала различать, где кончается одна и начинается следующая.
Три обнажённых тела, прижатых к нему в тесном круге, двигались в едином, безумном ритме, полностью поглощённые этой невозможностью, которая приносила им самое острое и самое запретное блаженство в их жизни.

Финал наступил внезапно и сокрушительно.

В тот самый миг, когда напряжение достигло высшей точки — той, за которой уже не бывает ничего, — каждая из девушек почувствовала внутри себя вспышку нестерпимого жара. Словно внутри у неё взорвалось маленькое солнце. Тепло хлынуло по всему телу горячими потоками, заполняя каждую клеточку, каждую жилку, каждый уголок — до кончиков пальцев, до корней волос, до самых потаённых закоулков души. Это было как печать. Как клеймо. Как подпись под договором, который нельзя расторгнуть.
Волна, обрушившаяся на них, была такой силы, что тела их выгнулись в последней, отчаянной судороге. Ника, Арина и Снежана вскрикнули одновременно — и этот звук слился в один протяжный стон, прежде чем их сознание окончательно погасло, как гаснет экран выдернутого из розетки телевизора.

Они обмякли в его руках, как тряпичные куклы. Полностью опустошённые и в то же время переполненные до краёв.

Игорь продолжал обнимать их, удерживая в этом коконе из тепла и тишины, пока комната снова не погрузилась в покой, нарушаемый лишь их тяжёлым, свистящим дыханием. Тикали часы над дверью. Где-то в трубах журчала вода. На экране телевизора гусеница наконец доползла до конца ветки, посмотрела вниз и, кажется, глубоко задумалась о смысле жизни.

Первой начала приходить в себя Ника.

Она медленно открыла глаза и уставилась в потолок затуманенным взглядом. Потолок был знакомым — белым, слегка облупившимся, с тем самым пятном от торта, приготовленного в микроволновке. Пятно напоминало очертаниями то ли кролика, то ли Австралию. Сегодня оно было больше похоже на кролика. «Кролик, — подумала Ника, медленно возвращаясь в реальность. — Значит, я дома. Значит, я жива. Хорошо. Это хорошо».

Она чувствовала, что тело всё ещё горит и пульсирует, а кожа стула под ней влажная и тёплая. Это ощущение и возвращало её в реальность — медленно, неохотно, по капле. Она попыталась пошевелить пальцами, но тело казалось чужим, налитым свинцом, как после марафона или после трёх подряд экзаменов в один день.

Следом зашевелилась Арина. Она издала тихий, почти детский всхлип, чувствуя, как мышцы всё ещё подёргиваются от отголосков пережитого. Медленно повернула голову к Игорю, и в её глазах — затуманенных, мокрых от слёз, которых она даже не заметила, — читалось абсолютное, безоговорочное доверие.

Снежана возвращалась последней. Она сидела с закрытыми глазами, прислушиваясь к пульсации внутри себя, — словно сверяла внутренние часы с внешними. Когда она наконец открыла глаза, в них не осталось ни капли прежнего анализа. Только глубокое, первобытное осознание того, что с ней произошло нечто, не поддающееся никакому описанию, никакому коду, никакой формуле.

Несколько минут они просто сидели так — молча, обессиленно, приходя в себя. Ника машинально пыталась поправить очки, которые давно уже висели на одной дужке. Арина рассеянно водила пальцем по прохладной коже стула, рисуя на ней невидимые узоры. Снежана смотрела на свои руки так, будто видела их впервые, — разглядывала пальцы, ладони, тонкие голубые жилки на запястьях, словно проверяла, на месте ли всё, что должно быть на месте.

«Мои руки, — думала она с тихим изумлением. — Мои. Десять пальцев. Две ладони. Всё как раньше. Тогда почему мне кажется, что я — это уже не совсем я? Что меня собрали заново, как программу после переустановки, и все файлы вроде бы на месте, но работают немного иначе?»

Игорь откинулся на спинку кресла, потянулся, хрустнул шеей и посмотрел на них с весёлой беззаботной улыбкой. Это был опять немного пьяный парень — тот самый, что пару часов назад уронил куртку мимо кресла.

— Ну что, девчонки, наигрались на сегодня? — спросил он. — Мне игра понравилась. А как вам?

Он поднял с подоконника бокал, обнаружил, что тот пуст, огорчённо заглянул внутрь, словно надеялся, что вино там всё-таки найдётся, и поставил обратно.

— Как вам понравилась игра на раздевание с… продолжением?

Его голос, снова ставший лёгким, беззаботным и чуть заплетающимся, прозвучал для них как гром среди ясного неба. Этот резкий контраст между тем, кто только что провёл их через огонь и воду, и пьяным парнем с весёлой улыбкой окончательно выбил у них почву из-под ног. Они смотрели на него — всё ещё обмякшие, растрёпанные, раскрасневшиеся — и пытались осознать, что этот невероятный, пугающий и сладкий сон был реальностью.

Ника медленно приподнялась на стуле. Кожа её всё ещё горела. Она посмотрела на его улыбку, и в глазах её вспыхнула смесь шока и какого-то странного, щемящего восторга. Она — староста, привыкшая всё контролировать, — чувствовала себя полностью опустошённой. И эта пустота была самым приятным чувством в её жизни. Как чистый лист. Как пустой блокнот в начале семестра. Как свободный вечер без единого дедлайна.

— Я… я не знаю, как это назвать, — прошептала она, и голос у неё был хриплым и надтреснутым. — Это было… за гранью всего.

— Попробуй сформулировать, — предложил Игорь. — Ты же юрист.

— Юристы не формулируют такое, — слабо улыбнулась Ника. — Для такого нет статей.

Арина, всё ещё дрожащая, вдруг тихо, почти истерически рассмеялась и прижалась щекой к его плечу. В этом смехе было всё сразу — облегчение, безумие, благодарность и нежность.

— Мне… мне понравилось, — выдохнула она, глядя на него с обожанием. — Я думала, что видела всё в театре. Я играла ведьм, королев, утопленниц, роковых женщин и одну морковку. Но ты… ты устроил настоящий перформанс. Тебе надо давать «Золотую маску». Нет. Две маски. Нет, все маски сразу.

Снежана молчала дольше всех. Она сидела, глядя в одну точку, и только тяжело вздымающаяся грудь выдавала её состояние. Потом медленно перевела взгляд на Игоря, и в её глазах, лишённых всякой логики, читалось одно: она хочет, чтобы это повторилось. Она больше не пыталась анализировать — она просто чувствовала, как тело всё ещё пульсирует в такт тому ритму.

— Это была… самая честная игра в моей жизни, — тихо произнесла она, и губы её дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке.

— Честная, — эхом повторила Ника и вдруг тихо засмеялась. — Мы начинали с того, что хотели вывести тебя на чистую воду. А вывели, кажется, себя.

— Это называется «эффект бумеранга», — слабым голосом подсказала Снежана. — Классика социальной психологии.

— Это называется «доигрались», — поправила Арина, не отрывая щеки от его плеча. — Классика русской народной мудрости.

Игорь тихонько рассмеялся. Смех его был тёплым, домашним, совсем не страшным, и девушки, сами того не замечая, заулыбались в ответ — устало, растерянно и почему-то очень счастливо.

Игорь посмотрел на каждую по очереди — долго, внимательно, словно запоминая. Потом кивнул сам себе, как кивает учитель, когда урок прошёл именно так, как он задумал.

— А теперь маленький фокус, — сказал он.

И начал обратный отсчёт.

— Пять.

Голос его снова стал тем самым — низким, бархатистым, вибрирующим где-то в груди.

— Четыре.

Торшер, кажется, мигнул.

— Три.

Часы над дверью вдруг затикали громче.

— Два.

Где-то далеко-далеко, словно из другого мира, проехала машина.

— Один.

И на счёт «один» он щёлкнул пальцами.

Щелчок прозвучал как удар гильотины, обрезавший нить иллюзии.

Девушки резко вышли из транса.

В одно мгновение мир перевернулся. Девушки вздрогнули и синхронно вдохнули воздух — глубоко, жадно, как ныряльщики, вынырнувшие из глубокой тёмной воды. Ника заморгала. Арина схватилась за горло. Снежана вцепилась пальцами в ковёр.

Ковёр.

Они сидели на ковре. Каждая на своём месте — там же, где сидели в ту минуту, когда он вошёл в комнату. В одежде. Ника — в своей строгой белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, кроме самой верхней, и в брюках. Арина — в огромной клетчатой рубашке-«шатре» и султанских шароварах. Снежана — в своём бесформенном сером худи, с наушниками на шее. Наушники с кошачьими ушками висели на месте, как будто их никто и не снимал.

Кожаные стулья мирно стояли в столовой вокруг стола с клубничной клеёнкой. Кресло — у окна. Торшер светил ровно и спокойно, и никакого кружева на его абажуре не было. Бокалы стояли на ковре там же, где и стояли. Две вишнёвые конфеты лежали в коробке. Пингвины на экране плыли на своей льдине.

Часы над дверью показывали без пяти полночь.

Без пяти полночь.

Он вошёл в комнату в двадцать три пятьдесят две.

Ника точно помнила, что совсем недавно видела на этих часах четверть первого. Помнила саксофон, игравший этажом выше. Помнила гусеницу на экране. Она перевела взгляд на телевизор — там плыли пингвины. Те самые пингвины, которых показывали, когда Игорь ввалился в дверь. Гусеницы не было. Гусеница, по всей видимости, ещё даже не родилась.

Снежана, не веря собственным глазам, осторожно, стараясь не делать резких движений, подняла руку и посмотрела на свой фитнес-браслет. Браслет был честным прибором. Браслету было всё равно, что там думают люди. Браслет просто записывал.
На маленьком экране светился график пульса за последние пять минут. Он начинался на ровной, спокойной отметке — семьдесят два удара. А потом взлетал. Вверх, вверх, вверх, почти вертикально, как ракета на старте, — до ста шестидесяти восьми. Держался там. Падал. Снова взлетал. И снова падал, медленно, неохотно, как перышко, опускающееся на землю. Внизу экрана мигала бодрая надпись: «Отличная тренировка! Вы сожгли 412 ккал. Так держать!»

За пять минут. Сидя на ковре. Не шевелясь.

Снежана медленно опустила руку и натянула рукав худи на браслет — так, чтобы никто не увидел. Даже она сама.

«Четыреста двенадцать килокалорий, — оцепенело подумала она. — Это примерно сорок минут бега в среднем темпе. Или полтора часа плавания. Или… или… Нет. Нет, я не буду об этом думать. Я подумаю об этом завтра. Как Скарлетт О'Хара. Хотя Скарлетт О'Хара, наверное, никогда не сжигала четыреста калорий за пять минут, сидя на ковре в общежитии».

Арина заметила её жест, перехватила взгляд, и на секунду между ними пробежала молчаливая искра понимания. Арина медленно, едва заметно кивнула. Снежана так же едва заметно кивнула в ответ. Ни одна не произнесла ни слова. Слова сейчас были бы лишними — да и не нашлось бы у них таких слов.

Но тело не обманешь. Каждая из них почувствовала этот ужасающий, неоспоримый факт: всё её тело хранило память о пережитом. Мышцы ныли сладкой, тягучей усталостью. Кожа горела. А бельё под одеждой было влажным насквозь — так, что каждая боялась даже пошевелиться, чтобы подруги ничего не заметили. Это было единственным вещественным доказательством того, что произошло. Или не произошло. Или произошло, но не здесь. Или не с ними.

Ника замерла, боясь шевельнуться. Лицо её мгновенно залил густой румянец, а взгляд стал растерянным, как у человека, который проснулся в незнакомом городе и не помнит, как сюда попал.

«Этого не было, — твердила она себе. — Этого не было. Он только что вошёл. Я сижу на ковре. Я одета. Пять минут. Прошло пять минут. За пять минут невозможно… Это вино. Это просто вино. Полторы бутылки на троих. Ну, почти две. Я задремала. Мне приснилось. Всем троим? Одновременно? Одно и то же?»

Арина широко открыла глаза, переводя взгляд с Игоря на подруг и обратно. Она чувствовала, что внутри всё ещё теплится тот самый жар, а дыхание оставалось сбитым. Она посмотрела на Нику — и увидела на её лице то же самое выражение, что, наверное, было и на её собственном. Посмотрела на Снежану — и то же самое.
«Им тоже, — поняла Арина. — Им тоже… Это было со всеми. Боже мой. Это было со всеми».

Снежана смотрела на Игоря с каким-то мистическим трепетом. Она, привыкшая к коду и алгоритмам, столкнулась с чем-то, что не поддавалось никакой логике, но при этом было абсолютно реальным по своим последствиям. Она чувствовала, как её тело подтверждает каждую секунду того, чего не было, — и это ощущение его власти над ней заставляло её сердце колотиться в бешеном ритме.

«Гипноз, — подумала она, и слово это упало в её сознание, как камень в колодец. — Это был гипноз. Массовый. Групповой. Индуцированный. Без согласия. Нет, с согласием. Мы сами просили. Мы сами… Господи. Мы сами просили».

Игорь обвёл всех взглядом. Спокойным, внимательным, чуть насмешливым.

— Ну вот, — сказал он. — Игра закончена. Мы играли, как вы и хотели. Но играли по моим правилам. Я всегда играю только по своим правилам.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Мне, наверное, пора идти.

Он сделал движение, будто собирается подняться с ковра.

— Так что, когда вам опять станет скучно, — зовите. Только хочу предупредить: все игры будут только по моим правилам.

И улыбнулся.

Когда он начал подниматься, они смотрели на него так, как, наверное, смотрели древние греки на бога, спустившегося с Олимпа поиграть со смертными, — бога, который теперь уходит обратно, оставляя их в состоянии невыносимого, голодного ожидания.

— Подожди… — тихо, почти одними губами произнесла Ника, глядя ему в спину. — Ты… ты действительно вернёшься?