Трактат. Повесть. Глава 9

Глава девятая. Тело в аренду

Всё смешалось в доме Облонских.
— Лев Толстой, «Анна Каренина»

Игорь остановился, так и не поднявшись до конца, и снова опустился на ковёр. Неторопливо, со вкусом, как человек, который передумал уходить с вечеринки, потому что ему только что пообещали торт.

— А я ещё никуда не ухожу, — сказал он мягко.

Девушки выдохнули. Все три одновременно. Ника даже не заметила, что всё это время сидела, затаив дыхание.

— Вспомните, с чего начался наш разговор, — продолжил Игорь, — перед тем, как я пошёл в клуб. Вы не хотели принять мой сценарий развлечений. Но я всегда играю только по моим правилам. Всё получилось так, как я вам и предлагал.

Он сделал паузу и улыбнулся — чуть виновато, чуть лукаво, как улыбаются кот, которого застали на столе рядом с пустой маслёнкой.

— Только в клубе мне попалась девчонка. Очень горячая девчонка. Поэтому близость у нас всех сегодня была. Но была она у каждого по отдельности.

Он обвёл их взглядом.

— Кто-то ещё чего-то хочет добавить? Может, есть какие-то пожелания прямо сейчас?

Его слова подействовали на них как новая порция яда, медленно растекающаяся по венам. Откровение о «горячей девчонке» вызвало в комнате мгновенную, почти осязаемую вспышку ревности. Это была не та ревность, что бывает между влюблёнными, — с хлопаньем дверьми, слезами и битьём посуды. Это было яростное, собственническое желание обладать тем, кто только что показал им такую власть над ними. Мысль о том, что кто-то другой — какая-то незнакомая девица в каком-то клубе! — получал его внимание, пока они сидели здесь, на ковре, и рассказывали друг другу про Хогвартс, заставила их сердца забиться ещё быстрее.

Ника, всё ещё ощущая влажность белья под строгими брюками, вдруг сжала кулаки. Её сдержанность окончательно рухнула, как карточный домик под чихом. Она смотрела на него, и в глазах её читалось отчаянное желание вытеснить из его памяти любую другую женщину. Заменить собой. Переписать, как переписывают неудачный конспект — начисто, без помарок.

«Девчонка, — кипело у неё внутри. — Горячая. Огонь. Шотики. Он ушёл, потому что мы не согласились. И нашёл другую. За полчаса. А мы… а мы восемь часов сидели и ждали. Ждали! Как три дуры у окошка! И я… я ещё и голубое надела…»

Арина буквально задохнулась от возмущения. Она подалась вперёд, глаза её сузились. Мысль о сопернице только сильнее раззадорила её театральную натуру. Все роковые женщины, которых она когда-либо играла, разом проснулись в ней и потребовали крови.

— Какая ещё девчонка?! — вспыхнула Арина, и голос её звенел. — Ты не можешь просто так уйти после того, что сделал с нами!

— Я не ухожу, — напомнил Игорь.

— Тем более!

Логика в этой фразе отсутствовала напрочь, но интонация была такой убедительной, что Игорь уважительно кивнул.

Снежана, которая до этого молчала, медленно подняла взгляд. Она чувствовала, как влажность становится почти невыносимой, и эта физическая потребность перевесила всякую осторожность. Все её внутренние системы безопасности, все файрволы и антивирусы, которые она годами выстраивала вокруг себя, — всё это рухнуло, оставив её беззащитной, как компьютер без пароля.

— Я хочу… — тихо, но твёрдо произнесла Снежана, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты показал нам, какие правила действуют в реальности, а не в трансе. Прямо сейчас. Без отсчётов. Без фокусов. Просто… будь с нами.

Игорь задумчиво потёр подбородок. Оглядел их — трёх взъерошенных, раскрасневшихся, одетых, но словно раздетых своими взглядами девушек. Его где-то в глубине души грызла совесть. Он для своих целей использовал этих девчонок, использовал грязно. Они сейчас в таком состоянии по его вине. И решился хоть как-то утихомирить свою совесть, но внешне на нем это никак не отразилось.

— Девчонки, давайте сделаем по-другому, — сказал он наконец тоном человека, который предлагает выгодную сделку на рынке. — Раз так всё серьёзно и вам нужна ещё одна разрядка, то я могу предоставить вам своё тело в аренду. Я лягу на кровать, и вы сможете с ним делать что хотите. А я пока буду заниматься своими делами на планшете.

Он развёл руками.

— Так подойдёт? Другого я вам пока предложить не могу.

Его предложение прозвучало как издевательство, облечённое в форму милосердия. Он предлагал им своё тело — но лишал его внимания, превращая близость в одностороннюю услугу. Как если бы вам пообещали билет в лучший театр города, но с условием, что актёры будут играть спиной к залу.

Ника почувствовала, как внутри неё вспыхнул настоящий пожар. Мысль о том, что она будет рядом с ним, а он будет смотреть в экран, вызывала в ней одновременно ярость и неистовое желание доказать ему, что она важнее любого экрана. Она хотела заставить его отложить этот чёртов планшет. Хотела снова увидеть в его глазах то самое звериное выражение. Но теперь ей придётся бороться за каждый его взгляд.

«Планшет, — думала Ника. — Он будет смотреть в планшет. Ну-ну. Я, между прочим, однажды заставила профессора Кузьмина оторваться от телефона на защите курсовой. Профессора Кузьмина! Который не отрывается от телефона даже на похоронах. Справлюсь и с планшетом».

Арина задрожала. Для неё, живущей вниманием зрителей, такая перспектива была настоящим вызовом — профессиональным. Она уже представляла, как будет извиваться, соблазнять, пускать в ход все свои актёрские приёмы, чтобы он наконец отвлёкся от своих дел и снова стал тем хищником, который ломает их волю.

«Зритель, который смотрит в телефон во время спектакля, — это худшее, что может случиться с актрисой, — думала Арина. — И лучшее. Потому что если ты заставишь его поднять глаза — ты гений».

Снежана восприняла это как эксперимент. Ей стало любопытно, сможет ли она пробиться сквозь его холодный барьер равнодушия. Найти уязвимость в системе. Ту самую точку слома, о которой она говорила в самом начале. Ведь если он будет отвлечён на планшет, его защита ослабнет. Наверное.

— Идёт… — выдохнула Ника, и голос её был полон жажды. — Это… более чем подходит.
Они переглянулись. В этом взгляде не было дружбы — только молчаливый договор о том, что каждая из них сделает всё, чтобы стать для него важнее, чем любой контент в его планшете. Ника готова была состязаться с Википедией. Арина — с Netflix. Снежана — с любой нейросетью.

— Тогда все бегом в душ, — распорядился Игорь, поднимаясь. — А я пока приготовлюсь.

Он сделал пару шагов к коридору, обернулся и небрежно добавил:

— И не забудьте после себя вытереть стулья. Там после вас — чуть ли не по полведра.

Девушки замерли.

Стулья?

Какие стулья?

Они сидели на ковре. Они всё время сидели на ковре. Стулья стояли в столовой, вокруг стола с клубничной клеёнкой, где им и полагалось стоять.

Ника медленно, очень медленно повернула голову в сторону столовой. Арина повернулась следом. Снежана — последней, словно боялась того, что увидит.

Кожаные стулья стояли на своих местах. Чинно, ровно, как солдаты на параде. Но на тёмной коже их сидений, в мягком свете кухонной лампы, отчётливо поблёскивали влажные пятна. На трёх стульях из пяти. Ровно на трёх.

— Этого не может быть, — прошептала Снежана.

— Не может, — согласилась Ника.

— Но есть, — закончила Арина.

Ника вспыхнула до самых корней волос. Его замечание о «полведра» стало окончательным, грубым напоминанием о том, насколько глубоко они погрузились в эту игру и как неоспоримо их тела выдали их. Она осознала, что он видел их в состоянии полной, абсолютной открытости. И теперь открыто, буднично, как о погоде, заявляет об этом.

Они не стали спорить. Его приказ «бегом в душ» был воспринят как единственно верное руководство к действию. Арина, Снежана и Ника, всё ещё в состоянии лёгкого шока, почти бегом направились к ванной. По дороге каждая из них бросила быстрый, полный смущения взгляд на кожаные стулья — немых свидетелей того, чего не могло быть.

Ванная комната в их блоке была маленькой. Очень маленькой. Предназначенной, по замыслу архитектора, для одного человека — и то некрупного, желательно худенького и не склонного к резким движениям. Здесь стояла душевая кабина с вечно протекающей дверцей, раковина с треснувшим зеркалом и стиральная машина, которая во время отжима пыталась убежать в коридор. Полочки были заставлены шампунями, бальзамами, гелями и скрабами всех цветов радуги, причём ровно половина из них давно закончилась, но выбросить их никто не решался — «вдруг там ещё на разок осталось».

Втиснуться туда втроём было задачей, достойной олимпиады по тетрису.

— Подвинься! — шипела Арина.

— Куда?! — шипела в ответ Ника. — В стиральную машину?

— Хоть в стиральную! Мне локоть некуда деть!

— Это не твой локоть, — меланхолично заметила Снежана. — Это мой локоть. Твой у Ники под мышкой.

— Почему мой локоть у Ники под мышкой?!

— Не знаю. Он сам туда залез.

В ванной воцарился хаос: шум воды, торопливые попытки стянуть с себя промокшую одежду, приглушённые вскрики, когда кто-то задевал кран и на всех обрушивался ледяной душ, а потом — почти сразу — обжигающе горячий, потому что старая колонка в общежитии жила своей жизнью и не признавала середины. Шампунь, которым пользовалась Ника, оказался гелем для мытья посуды — кто-то из парней когда-то перепутал бутылки и забыл в ванной. Ника обнаружила это, только когда волосы начали скрипеть под пальцами, и издала такой вопль, что, наверное, проснулся весь этаж.

— Это «Фейри»! — в ужасе воскликнула она. — Я мою голову «Фейри»!

— Зато блестеть будет, — утешила её Арина, давясь от смеха. — Как тарелочка.

— Одна капля на ведро воды, — процитировала Снежана рекламу. — Ты превысила дозировку минимум в десять раз.

Они мылись быстро, почти лихорадочно, стараясь смыть с себя растерянность, смущение и остатки этого странного вечера. Но при этом каждая из них втайне надеялась, что смыть удастся не всё. Что что-то останется — глубоко внутри, под кожей, — как напоминание о том, что было. Или чего не было. Или что было, но не так.

Когда они закончили, одна из них — конечно же, Ника, чьё чувство долга не исчезало даже в таком состоянии, — быстро вернулась в столовую с тряпкой и бутылкой средства для мебели, чтобы стереть следы со стульев, прежде чем он успеет снова на них посмотреть. Она тёрла их так старательно, будто от этого зависела её репутация, карьера и место в рейтинге курса. Тёрла и думала: «Как? Как это возможно? Я сидела на ковре. Я точно сидела на ковре. Я помню ворс под ладонями. Но и стул помню. Холодный. Очень холодный. Боже, я схожу с ума. Тихо, спокойно, по-юридически грамотно схожу с ума».

Спустя несколько минут три девушки, закутанные в полотенца, остановились перед дверью девичьей спальни. Табличка «Без стука — расстрел» смотрела на них с немым укором. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Он там? — шёпотом спросила Арина.

— Там, — так же шёпотом ответила Снежана. — Я слышала, как он постучал.

— Он постучал? В нашу дверь? Перед тем как зайти в пустую комнату?

— Табличка же, — пожала плечами Снежана. — Он законопослушный.

Ника решительно толкнула дверь.

Девичья спальня была самым уютным местом в блоке — и самым захламлённым. Три кровати, три тумбочки, три совершенно разных мира. Угол Ники — идеальный порядок: книги по росту, кодексы по алфавиту, на тумбочке стопка конспектов с цветными закладками и фотография в рамке, где маленькая Ника в бантах держит в руках грамоту. Угол Арины — творческий хаос: афиши спектаклей на стене, вешалка с костюмами, парик на манекене, коробка с гримом и букет засохших роз — с премьеры, хранимый как реликвия. Угол Снежаны — минимализм и технологии: ноутбук с наклейками, два монитора, гирлянда из светодиодов, мерцающая голубым, и плюшевый пингвин, которого она никому не показывала и который, как оказалось, очень любил пингвинов из телевизора.

В середине комнаты стояло старое кресло, а у окна — широкая кровать Арины, единственная двуспальная в блоке, которую она когда-то выменяла у коменданта на два билета на премьеру.

На этой кровати лежал Игорь. Поверх покрывала. С планшетом в руках. Совершенно спокойный.

Девушки остановились на пороге. Теперь они были чистыми, пахнущими мылом, шампунем и — в случае Ники — средством для мытья посуды с ароматом лимона. Но их глаза выдавали всё.

Игорь поднял взгляд от экрана. И они снова услышали его низкий голос — и снова увидели, как его зрачки расширились, поглощая радужку.

— Проходите, — сказал он. — Располагайтесь.

И картинка для них сменилась.

Если раньше Игорь погрузил в транс девушек, то теперь он погрузил в транс самого себя. Это был сложный трюк — из тех, о которых профессор с пышными бровями только читал в старых книгах и о которых говорил с придыханием, как говорят о легендах. Он дал себе установку: тело остаётся здесь и делает то, что от него хотят, — а разум уходит в работу. Отключается от внешних раздражителей. Не замечает ни звуков, ни прикосновений, ни времени. Только экран, только текст, только мысль.

Но это было чуть позднее. А пока, в ту самую секунду, когда девушки переступили порог, они застали его в состоянии, от которого у них по спинам побежал первобытный трепет. Его голос, ставший ещё ниже, пробирал до костей. Расширенные зрачки казались бездонными колодцами, в которые они с радостью готовы были прыгнуть, даже не проверив глубину. Для них он перестал быть просто парнем с планшетом. Он превратился в живой идеал — неутомимый, сильный, внимательный, единственный.

Как только они подошли к нему, реальность для них окончательно исказилась.
Они видели перед собой неутомимого мачо. В их восприятии он не лежал на кровати с планшетом — он был с ними. С каждой. Со всеми. Он перехватывал инициативу, менял позы с невероятной силой и точностью, угадывал каждую их прихоть раньше, чем они успевали её осознать. Ночь превратилась в бесконечный, жаркий, головокружительный водоворот, в котором не было ни времени, ни стыда, ни правил — кроме одного: его.
Что именно происходило в эти часы в девичьей спальне, знают только стены, плюшевый пингвин Снежаны и засохший букет роз Арины. Стены, как известно, молчат. Пингвин — тоже, он вообще по натуре интроверт. А розы, если бы умели говорить, наверное, рассказали бы, что за всю свою долгую засушенную жизнь не видели ничего подобного — даже на премьере, где Арина в финале падала в обморок на руки Ромео и случайно уронила его в оркестровую яму.

Можно лишь сказать, что в эту ночь Ника забыла о том, что у неё есть очки, и где они лежат. Что Арина впервые в жизни не думала о том, как она выглядит со стороны. Что Снежана впервые в жизни не думала вообще. И что старая двуспальная кровать, выменянная когда-то на два билета на премьеру, скрипела так, что сосед снизу дважды стучал по батарее, а потом, видимо, сдался и надел беруши.

А разум Игоря в это время пребывал в состоянии абсолютного, кристального покоя.
Пока его тело, ведомое установкой, оставалось в распоряжении трёх девушек, его сознание было полностью сосредоточено на экране планшета. Он писал. Методично, строчка за строчкой, абзац за абзацем. Он писал трактат.

Трактат, над которым он работал уже несколько месяцев, по ночам, когда соседи храпели. Трактат, о котором знал только профессор с пышными бровями — и то лишь в общих чертах. Трактат об управляемом гипнозе.

На экране планшета медленно вырастал текст.

«Глава седьмая. О петле обратной связи.
Внушение наиболее эффективно не тогда, когда оно навязывается, а тогда, когда субъект сам формулирует запрос. Человек, высказавший своё желание вслух, становится соавтором собственного транса. Его сопротивление снижается многократно, поскольку он сопротивлялся бы самому себе.

Наблюдение: в группе из трёх субъектов с различными доминирующими мотивами (контроль, признание, познание) каждый из мотивов может быть использован как вход в транс. Субъект, мотивированный контролем, входит в транс через правила и процедуру. Субъект, мотивированный признанием, — через внимание и восхищение. Субъект, мотивированный познанием, — через необъяснимое».
Он остановился, перечитал, удовлетворённо кивнул — мысленно, потому что тело его в этот момент было занято совсем другим, — и продолжил.

«Глава восьмая. О сенсорном замещении.
При достаточной глубине транса восприятие субъекта может быть полностью замещено внушённой картиной. Тело реагирует на внушённое так же, как на реальное: учащается пульс, повышается температура, расходуется энергия. Физиологические следы транса сохраняются и после выхода из него, что создаёт у субъекта стойкий когнитивный диссонанс: разум отрицает пережитое, тело подтверждает.

Наблюдение: контраст масок (резкое переключение между образом "обычного человека" и образом "доминирующей силы") многократно усиливает эффект. Субъект теряет точку опоры, поскольку не может определить, какая из масок истинна. Этот момент неопределённости и является дверью в транс».

Он писал о «петлях обратной связи» и «сенсорном замещении», о «якорях», «контрастных масках» и «процедурных ловушках». А рядом, совсем рядом, трое девушек сходили с ума, веря, что он отдаёт им всю свою страсть. Он был одновременно и предметом их желания, и холодным исследователем, который в режиме реального времени наблюдал за ними и превращал их экстаз в сухие строки научной работы.

«Глава девятая. Об этике.
Здесь должен быть раздел об этике», — написал он. Подумал. Поставил три точки. И оставил раздел на потом.

Где-то в середине ночи Арина, раскрасневшаяся и счастливая, на секунду приподнялась и посмотрела на него — и ей показалось, что его глаза смотрят мимо неё, куда-то в светящийся прямоугольник экрана. Но в ту же секунду он улыбнулся ей — той самой хищной, волчьей улыбкой, — и она тут же забыла, что ей что-то показалось.

Ника, лежавшая рядом, в какой-то момент протянула руку к планшету — с твёрдым намерением отнять его и швырнуть в угол. Но рука почему-то так и не дотянулась. Как будто между её пальцами и экраном была невидимая стеклянная стена. Ника не удивилась. Ника в эту ночь вообще разучилась удивляться.

Снежана, единственная, кто иногда — на долю секунды — замечала, как его пальцы бегают по экрану, думала, что это тоже часть игры. Что он нарочно делает вид, будто ему всё равно. И от этой мысли ей становилось только жарче.

Он вышел из транса ближе к утру.
За окном серело. Тот особенный предрассветный час, когда ночь уже уходит, а утро ещё не пришло, и весь мир будто зависает между — без цвета, без звука, без времени. По подоконнику барабанил мелкий дождь. Где-то во дворе одиноко каркнула ворона — сонно, без энтузиазма, словно её разбудили не вовремя. Светодиодная гирлянда в углу Снежаны всё ещё мерцала голубым, отбрасывая на стены дрожащие блики.

Игорь моргнул. Раз, другой. Разум медленно, неохотно возвращался в тело, как возвращается домой человек после долгой командировки, — оглядываясь, принюхиваясь, вспоминая, где что лежит. Тело было тяжёлым, горячим, утомлённым и одновременно странно лёгким.

На экране планшета светился последний абзац. Трактат был почти закончен. Не хватало только раздела об этике и заключения.

«Потом, — решил Игорь. — Пора немного поспать».

Он огляделся.
Девушки спали кто где. Вся комната напоминала поле битвы, после которой победитель ушёл, а побеждённые уснули прямо там, где их застал конец сражения.

Снежана спала прямо на нём. Свернувшись, прильнув всем телом, уткнувшись носом ему в шею, как маленький зверёк, который нашёл наконец самое тёплое место в мире. Она дышала ровно и глубоко, и светлые волосы рассыпались по его плечу. Одна её рука вцепилась в его футболку так крепко, будто боялась, что он исчезнет.

Ника спала в кресле посреди комнаты, растянувшись во весь рост. Голова её свесилась набок, рука безвольно свисала до самого пола, а на кончиках пальцев болтались очки — она так и уснула, держа их, словно собиралась надеть и не успела. Её идеальная осанка сменилась абсолютной, полной расслабленностью. Если бы её сейчас увидели однокурсники, они бы её не узнали. Если бы её сейчас увидела мама, она бы, наверное, вызвала скорую.

Арина спала на полу — на смятом покрывале, которое, видимо, стащила с кровати в какой-то момент ночи. Даже во сне её тело время от времени мелко, конвульсивно подрагивало — бёдра, плечи, кончики пальцев. Видимо, установка Игоря продолжала работать даже во сне, заставляя её снова и снова переживать отголоски той бесконечной ночи. На лице её блуждала улыбка — блаженная, детская, совершенно не театральная.

Игорь посмотрел на них. Долго. Внимательно. Как учёный смотрит на результаты эксперимента. И как человек — на трёх уставших, беззащитных, спящих девушек.
На миг в его глазах промелькнуло что-то похожее на нежность. А может, на сожаление. А может, просто на усталость. Свет гирлянды был слишком тусклым, чтобы разобрать.

Он медленно, очень осторожно снял с себя Снежану. Она тихо всхлипнула во сне и что-то пробормотала — кажется, «ещё пять минут» или «компиляция завершена», — но не проснулась. Игорь уложил её на кровать, подсунул под голову подушку. Она тут же обняла подушку обеими руками и прижалась к ней щекой, как прижималась к нему минуту назад.

Он аккуратно вынул очки из пальцев Ники и положил их на тумбочку. Ника не шелохнулась. Только губы её беззвучно шевельнулись, будто она во сне зачитывала очередной параграф.

Он поднял с пола край покрывала, на котором лежала Арина, и укрыл её. Арина заворочалась, зарылась в покрывало носом и промурлыкала что-то неразборчивое — что-то про «бис» и «браво».

Игорь неторопливо оделся. Нашёл футболку — она почему-то оказалась на манекене с париком в углу Арины. Нашёл джинсы — под кроватью. Нашёл один носок — второй, видимо, ушёл в параллельное измерение, куда уходят все носки мира, и Игорь решил его не искать. Подобрал планшет. Прохладный утренний воздух из приоткрытой форточки касался кожи, и это было приятно.

Движения его были спокойными и уверенными. Он не оставил им ни записки, ни слова, ни обещания. Только глубокий след — в их телах и в их памяти.

Тихо прикрыв за собой дверь девичьей спальни — табличка «Без стука — расстрел» качнулась и снова замерла, — он прошёл по коридору мимо ванной, где всё ещё капала из крана вода, мимо гостиной, где на ковре стояли пустые бокалы, а в коробке лежали две нетронутые вишнёвые конфеты. На секунду остановился. Взял одну конфету. Развернул. Съел.

Вишнёвая. Невкусная. Он так и знал.
И направился в свою комнату.

Мужская спальня встретила его прохладой, запахом чужих носков и тишиной. Две пустые кровати соседей, уехавших к мамам и борщам. Его собственная кровать — аккуратно застеленная, нетронутая с утра. Игорь положил планшет на тумбочку, лёг поверх одеяла, заложил руки за голову и уставился в потолок.

Засыпая, он знал: когда они проснутся, их первой и единственной мыслью будет вопрос о том, когда он снова решит поиграть по своим правилам.

А ещё он знал, что этого не будет.

Но об этом он подумал уже во сне.