Трактат. Повесть. Эпилог

Эпилог. Глава, которую никто не пишет

Кто устережёт самих сторожей?
— Ювенал

В понедельник аудитория 314 была закрыта на проветривание. Это событие на кафедре обсуждали всё утро: окна, не открывавшиеся с брежневских времён, наконец поддались, и одно из них, по слухам, вывалилось целиком во двор, едва не убив того самого голубя. Голубь отделался испугом и, как говорили очевидцы, после этого долго сидел на скамейке и смотрел в одну точку. Голубей в этой истории вообще было много, и все они выглядели так, будто знали больше, чем говорили.

Профессор принимал в кабинете.

Игорь постучал в четверть третьего, ровно в то время, на которое они договаривались. Профессор не удивился. Профессор вообще удивлялся редко, примерно раз в десятилетие, и последний раз, по его собственным словам, удивился в восемьдесят девятом году, когда в столовой дали котлету из мяса.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая глаз. — Чаю не предлагаю.

— Я помню, — сказал Игорь и положил на стол тонкую стопку листов. Распечатку. Шрифт четырнадцатый, полуторный интервал, поля по ГОСТу. — Я дописал. Почти.

Брови профессора шевельнулись. Сначала левая, потом правая. Он придвинул к себе листы, надел вторые очки поверх первых, что делал только в исключительных случаях, и начал читать.

Читал он долго. Игорь сидел напротив и смотрел на фикус. Фикус за выходные выпустил ещё два листа и выглядел теперь почти неприлично здоровым, как пенсионер, вернувшийся из санатория. Часы на стене тикали. В коридоре секретарша кафедры кому-то объясняла по телефону, что «он» сегодня не принимает, и тут же, по-видимому, вспоминала, что принимает, и переходила на шёпот.

Игорь ждал. Он ждал с тем спокойным удовлетворением, с каким ждут оценку за работу, в которой уверены. Он знал, что текст хорош. Он перечитывал его в воскресенье вечером дважды и не нашёл ни одной лишней фразы. «Петли обратной связи». «Сенсорное замещение». «Контраст масок». «Самопогружение». Наблюдения были точны, выводы безупречны, а описания субъектов — сухи, как и положено в научной работе. Субъект А, мотивированный контролем. Субъект Б, мотивированный признанием. Субъект В, мотивированный познанием. Ни имён, ни лиц, ни клубничной клеёнки, ни пятна на потолке в форме кролика. Только данные.

Профессор перевернул последнюю страницу. Посмотрел на неё. На странице было написано: «Глава девятая. Об этике». И ниже — три точки.

— Хорошо, — сказал профессор. — Очень хорошо. Структура ясная. Вывод о том, что субъект, сформулировавший запрос вслух, становится соавтором собственного транса, — блестящий. Я бы сказал, хрестоматийный.

— Спасибо.

— А девятая глава?

— Потом, — сказал Игорь. — Я ещё не решил, что туда писать. Это самая трудная глава.

— Самая трудная, — согласился профессор и снял вторые очки. — Знаете, молодой человек, а почему она трудная?

Игорь задумался. Не потому, что не знал, а потому что знал слишком хорошо и не хотел произносить вслух.

— Потому что там нужно решить, где граница, — сказал он наконец. — Что можно, а что нельзя.

— Нет, — мягко сказал профессор. — Не поэтому. Это вы так думаете, потому что вам удобно так думать. Ступайте. Оставьте мне текст. В четверг поговорим.

Игорь поднялся. У двери он обернулся.

— Профессор, а можно вопрос?

— Можно один.

— Вы ведь тогда, в первый раз… с ручкой. Вы ведь ничего не почувствовали? Совсем?
Профессор посмотрел на него поверх очков. Долго. Брови его не шевелились. Ни одна.

— Это уже второй вопрос, — сказал он. — А я разрешил один.

И улыбнулся. Так улыбаются старые шахматисты, когда соперник, вставая из-за доски, вежливо говорит «ничья», а они-то знают, что мат был бы объявлен ходов двадцать назад, и просто из деликатности не стали об этом говорить.
________________________________________

Когда за Игорем закрылась дверь, профессор некоторое время сидел неподвижно.

Потом он сделал то, чего не делал уже несколько лет. Встал, подошёл к двери, повернул ключ в замке. Секретарша в коридоре, услышав щелчок, перекрестилась и на всякий случай перестала говорить по телефону вообще.

Профессор вернулся за стол и выдвинул нижний ящик. Достал из него папку с фамилией Игоря и годом, проставленным два октября назад. За два года папка заметно потолстела: поначалу в ней лежал один-единственный лист, а теперь тесёмки едва сходились.

В ней лежало всё.

Там лежал листок с расписанием клуба «Подвал» на ту самую субботу. Там лежала распечатка выписки из журнала охраны: «23:47 — вышел. Не обыскивал. Сам не знаю почему». Там лежала короткая записка, написанная круглым девичьим почерком на обороте рецепта для кошачьего глистогонного: «Пришёл к девяти. Тётку из качалки отослал одной фразой, без отсчёта, на чистом контакте. Со мной ничего не пробовал. Был честен. Ушёл к полуночи, как обещал. Фёдор передаёт привет. Лера».
Профессор перечитал записку, и брови его на мгновение потеплели. Лерочка была его лучшей студенткой за последние двадцать лет. Пока не ушла на ветеринарный: сказала, что с козами честнее. Профессор с ней не спорил. С козами действительно было честнее.

Под запиской лежала распечатка с данными фитнес-браслета. Пульс, шаги, калории. Сорок две тысячи шагов за ночь. Профессор не стал выяснять, как она оказалась у него в папке. Он и так знал. Студентка четвертого курса факультета информатики, которая однажды на его факультативе по когнитивным искажениям полчаса доказывала, что гипноза не существует, а потом сама попросила дать ей список литературы. Девушки, которые восстанавливают удалённые файлы из корзины, — исключительно ценный источник данных. Они всегда восстанавливают. Это у них в характере.

А под всем этим, на самом дне папки, лежал тонкий конверт, пожелтевший от времени, запечатанный сургучом. На конверте мелким острым почерком, тёмно-синими чернилами было написано: «Вскрыть по получении трактата». Дата на конверте стояла двухлетней давности. Тот самый октябрь. Тот самый семинар про погоду. Профессор вложил его в папку в тот же вечер, когда вывел на первом листе: «Не разубеждать».

Профессор вскрыл конверт.

Внутри лежал листок с оглавлением. Девять глав. «О петле обратной связи». «О сенсорном замещении». «О контрасте масок». «О процедурных ловушках». «О самопогружении». И так далее. Названия совпадали с главами в трактате Игоря не по смыслу, а дословно. Слово в слово. Включая запятые.
Девятой строкой значилось: «Об этике». И три точки.

Профессор положил листок рядом с распечаткой Игоря и некоторое время смотрел на две страницы, лежащие бок о бок. Его почерк и шрифт четырнадцатого кегля. Его три точки, поставленные выцветшими чернилами два года назад, и три точки, набранные на планшете в ночь с субботы на воскресенье, пока за спиной у автора скрипела выменянная на два театральных билета кровать.

Игорь был уверен, что придумал трактат сам. Что идея пришла к нему ночью, когда соседи храпели, а он читал старые книги и вдруг понял, что понимает в них больше, чем написано. Что структура выстроилась сама собой, глава за главой, как выстраивается всё по-настоящему хорошее. Он был бы очень удивлён, узнав, что структура эта выстраивалась по пометкам на полях. По тем самым пометкам, которые обрывались на полуслове. Которые надо было дописывать самому. Человек, который дописывает чужую мысль, всегда считает её своей. Это была глава первая. «О петле обратной связи». Профессор написал её в шестьдесят восьмом году.

И ни одного слова вслух. Ни разу. Ни на одной консультации. Только книги, пометки, паузы и стакан плохого чая. Рыба в море тоже умеет смотреть. И иногда она смотрит так долго, что рыбак начинает думать, будто это он её поймал.
________________________________________

Профессор встал, подошёл к стеллажу и вытащил с самой верхней полки, из-за собрания сочинений Павлова, толстую рукопись в картонном переплёте. Рукопись была старой: первые листы напечатаны на машинке, следующие — на матричном принтере, последние — на лазерном. На обложке было выведено:

«ОБ ЭТИКЕ.
Наблюдения над лицами, наделёнными способностью к внушению, в условиях контролируемого и неконтролируемого гипноза.
1968 — ...»

Он открыл рукопись на закладке и пробежал глазами последние абзацы. Он помнил их наизусть, но любил перечитывать, как перечитывают старые письма.

«…Таким образом, субъект, получивший власть над чужим сознанием, неизменно пишет трактат о методе. Это наблюдается без исключений: двадцать три случая из двадцати трёх. Субъект подробно, честно и с увлечением описывает, как он это сделал. И неизменно откладывает главу о том, имел ли он на это право.

Глава об этике остаётся пустой не потому, что она трудна. Она остаётся пустой потому, что субъект уже ответил на её вопрос. Ответил поступками, а не словами. А записать этот ответ значило бы прочитать его.

Наблюдение второе. На заключительном этапе субъект всегда стирает свидетелей. Не уничтожает, разумеется: субъекты мои, как правило, люди мягкие, вежливые и даже по-своему добрые. Он стирает память. Аккуратно, бережно, с самыми лучшими намерениями. "Чтобы им не было тяжело". Субъект искренне убеждён, что совершает милосердие. На деле он совершает единственное по-настоящему неэтичное действие во всей последовательности: он лишает другого человека права знать, что с ним произошло. Всё остальное субъекты им прощают. Этого — не прощают никогда, даже не помня, что именно они не прощают.

Наблюдение третье. В момент наибольшей силы у субъекта появляется физиологический признак, условно обозначаемый мной как "уголь": кратковременная вспышка в глубине расширенного зрачка. Субъект замечает его последним. Обычно — в отражении, в тёмном окне трамвая. Обычно — пугается. И обычно решает, что ему показалось…»
Профессор взял «Пеликан» пятьдесят восьмого года и дописал под последним абзацем новую строку:

«Случай двадцать четвёртый. Субъект И. Без отклонений. Глава девятая не написана. Свидетели стёрты в коридоре третьего этажа, у доски объявлений, рядом с объявлением о пропаже хомяка Бориса. Субъект искренне считает себя единственным победителем».

Подумал. Добавил ниже:

«Хомяк, к слову, нашёлся. Сидел в рюкзаке у первокурсника с гитарой. Это к делу не относится, но приятно».

Потом закрыл рукопись, поставил её обратно за Павлова и вернулся к столу.
________________________________________

Оставалось последнее. Он делал это каждый раз, когда закрывал очередную папку, — что-то вроде ритуала, хотя ритуалов профессор не любил и считал их уделом людей, которые боятся сами себя.

Он выдвинул нижний ящик до упора и достал оттуда самую нижнюю папку. Самую старую. Картон её давно потемнел и стал мягким, как замша, а тесёмки истёрлись настолько, что завязывать их было бесполезно, и папка держалась закрытой только по привычке.

На обложке стояла фамилия. Его собственная фамилия. И год: тысяча девятьсот шестьдесят первый.

Он никогда не открывал эту папку. Ни разу за шестьдесят с лишним лет. Он нашёл её в шестьдесят восьмом, в столе своего научного руководителя, через неделю после его похорон. Нашёл, прочитал надпись на обложке и положил к себе. С тех пор она лежала на дне ящика, и все остальные папки ложились сверху, одна за другой, как ложится снег на старую могилу.

Надпись на обложке была сделана карандашом. Почерк был чужой — мелкий, острый, очень похожий на его собственный. Настолько похожий, что первые лет десять профессор думал, будто научился так писать сам.

Надпись гласила:
«Субъект уверен, что играет по своим правилам.
Не разубеждать».

Профессор посмотрел на неё. Положил папку обратно на дно. Аккуратно, как кладут на место что-то хрупкое. Накрыл сверху папкой Игоря. Задвинул ящик.

И долго сидел в тишине, глядя в тёмное окно, за которым медленно зажигались огни общежитий.

В стекле отражался старый человек с пышными седыми бровями. Отражение было неподвижным. Только в самой глубине его зрачков, на долю секунды, вспыхнул и погас крошечный красный уголёк.

Профессор моргнул.

«Показалось», — решил он.

На подоконнике тихо, без всякой видимой причины, упал с фикуса новый лист.