Shalfey северный роман. Глава 38 арх

    Глава 38 (архивная)


  «Лауреаты Нобелевской премии в области физики доказали, что, вне всяких сомнений, физический мир — это единый океан энергии, который возникает и спустя миллисекунды исчезает, пульсируя снова и снова. Нет ничего сплошного и твердого. Таков мир квантовой физики. Доказано, что только мысль позволяет нам собрать и удержать вместе те "объекты", которые мы видим в этом постоянно изменчивом поле энергии».

  — Чего-то у меня наверное голова треснет! — обеспокоилась Ирсен двумя днями позже, к полудню, начитавшись всякого.

  Март решил не усугублять и откликнулся на тревожную новость лишь к вечеру, потому как, если уж действительно пораскинуть мозгами, сделав это фигурально, то, исходя из вышеизложенного, выходит, что наши головы и без того периодически трескаются с интервалом в несколько миллисекунд, делая это вместе со всем остальным миром, чтобы не треснуть окончательно раз и навсегда, а значит, способны сами себя поддерживать в приемлемой экзистенциальной форме, а это в свою очередь значит, что беспокоиться нам, человекам, в отпущенный каждому из нас, не квантовый и не милливек, совершенно не о чем.

  «Однако, все это сказки», — разумно рассудил он, а потому смолчал. В реальной же действительности, не сказать, что совершенно неожиданно, Март открыл у себя некоторые признаки неврастении и других, близких по духу расстройств, просмотрев художественный фильм о том, который назывался «Опасный метод». Март даже выписал для себя несколько цитат из фильма. И поделился с Ирсен: «Если я права, то только борьба разрушительных сил рождает что-то новое»; «Несмотря на болезненность опыта, он неизбежен и необходим, иначе, как бы мы узнали жизнь?»; «Мы находимся на неизведанной территории и нам нужно вернуться к истокам всех наших убеждений», — «Но пока ты ищешь, ты же не хочешь себя уморить?», — «Только страдавший врач может исцелять!». Некоторым образом, Март относил подобные высказывания к собственной жизни.

  — Март, я в шоке! Какая неврастения?! Какие цитаты?! Я слово не могу подобрать… Как тебя назвать! Это просто… Очаровательно! — не сдержав эмоций, затрепетала Ирсен. — «Опасный метод», что-то знакомое… Видимо, придется смотреть. Я только книгу читать начала! Я за тобой не успеваю!

  И за «Розу мира» Март готов был простить Ирсен все «очаровательные» трепетания на свете!

  — И какие признаки неврастении ты у себя нашел? — полюбопытствовала она.

  Март сообщил, что снова «лежит». На дворе стоял уже поздний вечер, весь день Март опять провалялся. Предыдущий — тоже.

  — Лежу, смотрю и читаю, — в трех словах описал он свои будни.

  — Как это?! — не уловила она. — Ты как себя чувствуешь?

  — Чувствую, как неврастеник, — улыбнулся Март. — Думал, сяду за поэму, а потом за книжку… Но — пока не могу. О поэме даже думать тяжело. Но, не сделав ее, за книгу точно не сяду, так ощущаю.

  — А я вот не знаю, как себя чувствует неврастеник! — начала подтрунивать Ирсен. — Тебе послать волшебный пендаль?

  «Раз уж все вокруг энергия, то пендаль будет энергичен и волшебен вдвойне!» — решив попробовать, согласился Март.

  — И, если интересно, можешь глянуть описание третьей стадии неврастении, про меня, — предложил.

  — Уж точно посмотрю! Ты как медик-первокурсник нашел у себя все болезни?

  Март же озвучил еще и синдром хронической усталости, который нашел у себя уже лет десять тому назад, когда все это у него только еще начиналось.

  — Неврастения, к слову, успешно лечится, — припомнил он. — Но мне сперва надо книгу написать, — приобщил. — А сделать это хорошо и сделать так, как сделать нужно, я смогу только в этом состоянии, — почти в полной уверенности для себя положил. — И именно книга может стать и лекарством, — повторил, опять же и, в большей степени, для себя, и на всякий случай.

  — Ты сам себе пендаль выдавать начал? — обрадовалась Ирсен. — И ты называешь себя неврастеником?! — продолжала подсмеиваться. — А синдром хронической усталости появляется при рождении! — сообщила новость. И: — А можно я тоже так: «Вставать не хочется, лежу, смотрю и читаю»!!! — продолжала она язвить, словно бы опять втыкая палец в его спину. — Я тоже хочу чувствовать себя как неврастеник!!! SOS! Как это сделать?! То есть, ты себя сейчас накачиваешь до нужной кондиции? Тебе в какой форме пендаль выразить? Пойду я спать, завтра вставать рано. На самом деле, чувствую, депрессия меня догонит, пока ты спасаешь, — загадочно выразилась напоследок.

  — Ты же не знаешь этого состояния! Я просто ничего не могу… — начал было Март, придя почти в полное отчаянье от того, что над ним, его бессилием, еще и насмехаются. Но тут же понял, что бессмысленно, бессмысленно просто повторять одни и те же абстрактные слова, но необходимо описать это состояние как-то более доходчиво, более развернуто и наглядно, чтобы действительно донести.

  А состояние Марта в эти дни опять было таково, что он не вставал, не отвечал на звонки, ни с кем не общался, испытывая просто физическое отвращение к вертикальному движению и к разговорам. Он способен был только лежать, смотреть что-нибудь, читать — или писать, но писать только с компьютера и только одному человеку — Ирсен. И этот человек теперь над ним насмехался.

  — Вот… Пойди на кухню, — в качестве самого близкого примера предложил он, — вымой три тарелки — и почувствуй, что это все — что ты можешь сегодня сделать. И больше ты УЖЕ НИЧЕГО СЕГОДНЯ СДЕЛАТЬ НЕ СМОЖЕШЬ! — выделил он для наглядности покрупнее. — Или еще можешь совершить усилие вечером — и почистить зубы. Но на душ и другие дела ты даже смотреть не захочешь! И даже мысль обо всех этих бытовых, рутинных делах будет тебя утомлять, принося страдания и опустошая! И если лежа в таком состоянии, ты сможешь хотя бы еще читать, значит, все не так уж и плохо и ты хоть что-то можешь сегодня делать. И если жизнь твоя у тебя на глазах катится ко всем чертям, а ты не можешь и пальцем пошевелить — это то самое состояние. И лучше такого не желать никому. Тем более, себе! В книжке об этом будет подробнее, — пообещал Март, еще раз процитировав из фильма: — «Только страдавший может исцелять». И, если моя книга не получится такой, какой я ее ощущаю и никому не поможет, то все было зря — и я зря все это терпел, надеясь, что все это имеет какой-то смысл. Но, с другой стороны… — чуть позже прибавил он, перечитав написанное и осознав, что словами отчаянье передать практически невозможно, какими бы крупными буквами ни писал ты и каким бы сильным и безнадежным твое отчаянье ни было, а потому, слегка подостыв. — …С другой стороны, опыт и здравое размышление подсказывают, что смысл может стать очевиден только через года. Поживем — увидим. А сейчас пока лежим и ждем, когда наконец-то случится «порыв». В связи с этим можешь еще почитать про Циклотимию, — посоветовал Март, кинув еще одну полезную ссылку. — А вообще, прочитав книгу, специалист мне определенно сможет поставить точный диагноз, одно только это может быть стимулом для работы. И еще, когда мое самочувствие в норме, то на матрас с подушкой и смотреть не хочется! Не говоря уже о том, чтобы лежать на них несколько дней кряду…

  — Ой, как тут всего много! — проснувшись в три по полуночи, обрадовалась сперва Ирсен. — Ну что мне с тобой делать, — тут же расстроилась. — У меня сердце сжимается, когда такое читаю. Нету у тебя никакого диагноза! Просто, твоя реальность отличается. Нафиг всех специалистов!

  И то был неплохой совет.

  И, еще немного поболтав с Ирсен в ночи, Март, неожиданно для себя, сел-таки за свою поэму! «Порыв» случился. Однако получалось она у него теперь злой и очень ироничной. Совсем, совсем не то, что он от нее хотел.

  А потому, все язвительное и злое, излившееся из него прошлой ночью, подобно старой застоявшейся желчи, Март из поэмы на следующий день без сожалений удалил. Работа над «Войной» опять встала на месте.

  «Видно, не судьба», — почти смирившись, решил он, проспав до двух.