17. Великий князь Константин и генерал М. Н. Мурав

Странная, двусмысленная политика великого князя Константина в Польше только провоцировала мятеж, и в этих условиях Катков не побоялся выступить против брата императора, зная, что в любой момент может угодить под арест. Всего лишь несколько месяцев назад был арестован Н.Г. Чернышевский. Хотя его обвинили в изготовлении революционных прокламаций, однако подлинной причиной ареста редактора «Современника» стали его пропущенные цензурой статьи. Катков вполне мог отправиться в Сибирь вслед за Чернышевским.

Однако он сумел провести свою кампанию против Великого князя в форме череды верноподданейших адресов, посланий и воззваний. В результате Каткову удалось добиться успеха – Наместник уехал за границу «на лечение», а командующим в Северо-Западном крае с диктаторскими полномочиями был назначен, опять-таки по предложению Каткова, генерал М.Н. Муравьев. Среди множества русских генералов Михаил Николаевич Муравьев (1796–1866) выделялся своим прошлым – в молодости он участвовал в Отечественной войне 1812 года и состоял участником декабристских организаций. Впрочем, главным было не декабристское прошлое генерала (хотя
это тоже было умелым пропагандистским шагом Каткова), а его опыт руководства землями края в 1830-е годы, в период первого польского мятежа.

Под давлением общественного мнения, умело направляемого Михаилом Никифоровичем, Александр II назначил Муравьева Наместником Северо–Западного края, включающего в себя 7 губерний (Могилевскую, Витебскую, Минскую, Виленскую, Ковенскую, Августовскую, Гродненскую). В момент назначения Муравьева восстание было на подъеме, а отношения с западными державами были обострены до предела. Не случайно мать-императрица Мария Александровна сказала Муравьеву при его отъезде в Вильну: «Хотя бы Литву, по крайней мере, мы могли бы сохранить». Собственно Польшу в Зимнем дворце считали уже потерянной. Однако Муравьев оказался на высоте.

Действовал Муравьев решительно и жестко. 1 мая 1863 года он был назначен генерал-губернатором, 26 мая – прибыл в Вильну в качестве Наместника, а уже 8 августа принял депутацию виленского шляхетства с изъявлением покаяния и покорности. К весне 1864 года восстание было окончательно подавлено. Муравьев при усмирении мятежа применял весьма решительные меры. По приговорам военно-полевых судов 127 мятежников были публично повешены, сослано на каторжные работы – 972, на поселение в Сибирь – 1427, отдано в солдаты – 345, в арестантские роты – 864,
выслано во внутренние губернии – 4096 и еще 1260 человек освобождено от должностей административным порядком, в боях было убито около 10 тысяч мятежников. Кроме того, причастных к мятежу, но помилованных и освобожденных было 9229 человек. Впрочем, ложный миф о сотнях тысяч казненных и сосланных поляков существует и доныне. Усмирение мятежа далось малой кровью: погибло 826 солдат, 348 – умерло от ран, болезней или пропали без вести. Погибло также несколько тысяч полицейских, сельских стражников, чиновников, гражданского населения.

Однако Муравьев не только казнил и миловал. Он прибыл в Литву и Белоруссию с определенной программой. Своей задачей генерал-губернатор ставил полную интеграцию края в состав Империи. Главным препятствием этому было польское помещичье землевладение. Учитывая, что городское население края состояло в основном из евреев и поляков, единственной опорой русской власти в крае могло быть только белорусское крестьянство. Следовательно, для полной русификации края требовались поистине революционные меры по искоренению местного дворянства и предоставлению политических и социальных прав только что освобожденному
крестьянству. В начале осени 1863 года, как только стало ясно, что восстание поляков терпит поражение, М. Н. Катков писал: «Мы с особенной настойчивостью указываем на необходимость изменить существенным образом условия землевладения в этом крае по горячим следам недавнего мятежа. Польская национальность будет терять свои вредные и для поляков, и для России свойства лишь по мере того, как будет исчезать в этом краю всякая возможность здравомысленно надеяться на восстановление старой Польши; а ближайшее средство к тому – способствовать
введению значительного числа русских элементов в тамошние землевладельческие классы. Пока этого не будет, притязания и надежды будут поддерживаться и становиться чем далее, тем ядовитее и вреднее. Пока этого не будет – и правительство, и местная администрация края, и тамошние народонаселения, и сами поляки, как и там, так и повсюду, будут находиться в положении ложном»*.

Генерал М. Н. Муравьев обложил налогом в 10% доходов шляхетские имения и собственность Католической церкви. Помимо этого дворянство должно было оплачивать содержание сельской стражи. Можно представить себе ярость панов, оплачивающих стражу из числа своих бывших крепостных!

Одновременно с этим Муравьев ликвидировал в крае временнообязанное состояние. Мировыми посредниками назначались православные. Наделы для крестьян были увеличены. Крестьяне Гродненской губернии получили на 12% земли больше, чем было определено в уставных грамотах, в Виленской – на 16%, Ковенской – на 19%. Выкупные платежи были понижены: в Гродненской губернии – с 2 р.15 коп. до 67 коп. за десятину, в Виленской – с 2 р.11 коп. до 74 коп., в Ковенской – с 2 р. 25 коп. до 1 р. 49 коп.**. В целом в результате реформ М. Н. Муравьева в Белоруссии
наделы крестьян были увеличены на 24%, а подати – уменьшены на 64,5%.
Для усиления русского элемента в крае Муравьев ассигновал 5 млн рублей на приобретение крестьянами секвестированных панских земель.

О характере реформ Муравьева можно судить по указам, которые выпускал новый генерал-губернатор. Так, 19 февраля 1864 года был издан указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками». 10 декабря 1865 года К. П. Кауфман, преемник Муравьева на посту генерал-губернатора, полностью продолжавший курс предшественника, издал указ с красноречивым названием: «Об ограничении прав польских землевладельцев». Помимо этого, Муравьев издал циркуляр для чиновников «О предоставлении губернским и уездным по крестьянским делам учреждениям принимать к разбирательству жалобы крестьян на отнятия у них помещиками инвентарных земель».

В результате такой политики Муравьева в Литве и Белоруссии действительно произошли серьезные социальные изменения. С весны 1863 по октябрь 1867 года в качестве новых землевладельцев в Северо-Западном крае было водворено 10 тыс. семей отставных нижних чинов, землю получили около 20 тыс. семей бывших арендаторов и бобылей, и только 37 семей дворян приобрели в губерниях края новые имения.

Муравьев развернул также строительство русских школ. Уже к 1-му января 1864 года в крае было открыто 389 школ, а в Молодечно – учительская семинария. Эти меры подорвали монополию католической церкви и польского дворянства на просвещение в крае, делавшую его недоступным для белорусов.
Таким образом, всего один журналист, Михаил Катков, опиравшийся на русское патриотическое чувство и отражавший его, сумел своим печатным словом переломить опасную для России ситуацию и сыграть роль, сравнимую с ролью политического лидера и военачальника.

Катков редко выезжал из Москвы, но его газета «Московские ведомости» влияла на дела Российской Империи во многих сферах. Подобного положения, завоеванного своим публицистическим словом, ни один журналист, ни один издатель в России ни до Каткова, ни после него не имел. Дипломат и писатель Константин Леонтьев стал свидетелем того, что в 1867 году имя Каткова повторялось в самых отдаленных городах Турции, и английский консул Блонт с бешенством восклицал: "Россия - это Япония; в ней два императора: Александр II и мосье Катков". Можно констатировать, что личное влияние на общество и на государственные сферы Михаила Каткова за четвертьвековой период (1863–1887) уникально в русской журналистике.

В своих статьях он поддержал политику Муравьева, который опирался в борьбе с мятежом на православное духовенство и крестьянство и сокращал сословные привилегии польского дворянства. Позиция Каткова вынудила власти изменить свою политику: в кратчайшие сроки подавить мятеж, сократить польские привилегии, даровать землю крестьянам в западных губерниях, перевести образование и делопроизводство на русский язык. Надо сказать, что издание газеты "Московские ведомости" несколько раз приостанавливалось цензурой в связи с резкой критикой Катковым придворной группировки во главе с наместником Царства Польского великим князем Константином Павловичем, которая покровительствовала полякам.

«Все опиралось на "золотое перо" Каткова... Нельзя сказать, чтобы Катков был гениален, но перо его было воистину гениально... Он мог в лучшую минуту сказать единственное слово, – слово, которое в напряжении, силе и красоте своей уже было фактом, то есть моментальной неодолимо родило из себя факты и вереницы фактов. Катков – иногда, изредка – говорил как бы "указами": его слово "указывало" и "приказывало". "Оставалось переписать... – и часто министры, подавленные словом его, "переписывали" его передовицы в министерских распоряжениях и т.д.», – свидетельствовал выдающийся русский философ В.В. Розанов.

«Катков жил вне Петербурга, не у "дел", вдали, в Москве. И он как бы поставил под московскую цензуру эту петербургскую власть, эти "петербургские должности", не исполняющие или худо исполняющие "свою должность". Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это – единство и величие России... Катков не мог бы вырасти и сложиться в Петербурге; Петербург разбил бы его на мелочи. Только в Москве, вдали от средоточия "текущих дел", – от судов и пересудов о мелочах этих дел, вблизи Кремля и московских соборов, могла отлиться эта монументальная фигура, цельная, единая, ни разу не пошатнувшаяся, никогда не задрожавшая. В Петербурге, и именно во "властных сферах", боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, "своей корысти". И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы "инспекция всероссийской службы", и этой инспекции все боялись, естественно, все ее смущались. И – ненавидели, клеветали на нее...» (В. Розанов. "Суворин и Катков").

Катков выступил энергичным борцом против незаконных польских притязаний на Западную Россию, и за Русскую государственность. В результате его умных и смелых публикаций страна смогла консолидироваться вокруг русского престола и преодолеть реальную опасность раскола Империи. Вот как об этом писал Милютин: «Вооруженный мятеж поляков и дипломатическое вмешательство Европы, столько прискорбные сами по себе, имели однако и свою полезную сторону для России. Они произвели благоприятный перелом в настроении умов в среде образованных слоев; открыли глаза той части нашей интеллигенции, которая в течение двух предшествующих лет легкомысленно поддавалась в сети Польской интриги». И этот перелом в общественном сознании произошел благодаря громким публикациям Каткова.

Феоктистов с восхищением писал, что Михаил Катков, держась «в стороне от всяких политических партий и не ища себе союзников, решил действовать самостоятельно. И принес громадную пользу России, идя своим путем, ибо главным образом, или даже исключительно, ему обязаны были мы успехом в борьбе с возмутившейся Польшей... Своими великими заслугами в польском вопросе Михаил Никифорович завоевал себе положение государственного деятеля без государственной должности; недостаточно было сказать, что он является выразителем общественного мнения: нет, он создавал общественное мнение, которому приходилось следовать за ним... Он составил блестящую репутацию кн. Горчакову, отважившемуся, после долгих колебаний, под влиянием "Московских ведомостей" дать решительный отпор западным державам, выступившим с наглыми требованиями относительно Польши». Значит и один в поле может быть воином, и как доказал Катков, даже блестящим воином!