17. Великий князь Константин и генерал Муравьев

Действительно двусмысленная политика великого князя Константина в Польше только провоцировала мятеж, и в этих условиях Катков не побоялся выступить против брата императора, зная, что в любой момент может угодить под арест. Всего лишь несколько месяцев назад был арестован Н. Г. Чернышевский. Хотя его обвинили в изготовлении революционных прокламаций, однако подлинной причиной ареста редактора «Современника» стали его пропущенные цензурой статьи. Катков вполне мог отправиться в Сибирь вслед за Чернышевским.

Однако он сумел провести свою кампанию против Великого князя в форме череды верноподданейших адресов, посланий и воззваний. В результате Каткову удалось добиться успеха – Наместник уехал за границу «на лечение», а командующим в Северо-Западном крае с диктаторскими полномочиями был назначен, по предложению Каткова, генерал М.Н. Муравьев. Среди множества русских генералов Михаил Николаевич Муравьев (1796–1866) выделялся своим прошлым – в молодости он участвовал в Отечественной войне 1812 года и состоял участником декабристских организаций. Впрочем, главным было не декабристское прошлое генерала (хотя
это тоже было умелым пропагандистским шагом Каткова), а его опыт руководства землями края в 1830-е годы, в период первого польского мятежа.

Под давлением общественного мнения, умело направляемого Михаилом Никифоровичем, Александр II назначил Муравьева Наместником Северо–Западного края, включающего в себя 7 губерний (Могилевскую, Витебскую, Минскую, Виленскую, Ковенскую, Августовскую, Гродненскую). В момент назначения Муравьева восстание было на подъеме, а отношения с западными державами были обострены до предела. Не случайно императрица Мария Александровна сказала Муравьеву при его отъезде в Вильну: «Хотя бы Литву, по крайней мере, мы могли бы сохранить». Собственно Польшу в Петербурге считали уже потерянной. Однако Муравьев оказался на высоте.

Действовал Муравьев решительно и жестко. 1 мая 1863 года он был назначен генерал-губернатором, 26 мая – прибыл в Вильну в качестве Наместника, а уже 8 августа принял депутацию виленского шляхетства с изъявлением покаяния и покорности. К весне 1864 года восстание было окончательно подавлено. Муравьев при усмирении мятежа применял весьма решительные меры. По приговорам военно-полевых судов 127 мятежников были публично повешены, сослано на каторжные работы – 972, на поселение в Сибирь – 1427, отдано в солдаты – 345, в арестантские роты – 864,
выслано во внутренние губернии – 4096 и еще 1260 человек освобождено от должностей административным порядком, в боях было убито около 10 тысяч мятежников. Кроме того, причастных к мятежу, но помилованных и освобожденных было 9229 человек. Впрочем, ложный миф о сотнях тысяч казненных и сосланных поляков существует и доныне. Усмирение мятежа далось малой кровью: погибло 826 солдат, 348 – умерло от ран, болезней или пропали без вести. Погибло также несколько тысяч полицейских, сельских стражников, чиновников, гражданского населения.

Однако Муравьев не только казнил и миловал. Он прибыл в Литву и Белоруссию с определенной программой. Своей задачей генерал-губернатор ставил полную интеграцию края в состав Империи. Главным препятствием этому было польское помещичье землевладение. Учитывая, что городское население края состояло в основном из евреев и поляков, единственной опорой русской власти в крае могло быть только белорусское крестьянство. Следовательно, для полной русификации края требовались поистине революционные меры по искоренению местного дворянства и предоставлению политических и социальных прав только что освобожденному
крестьянству. В начале осени 1863 года, как только стало ясно, что восстание поляков терпит поражение, М. Н. Катков писал: «Мы с особенной настойчивостью указываем на необходимость изменить существенным образом условия землевладения в этом крае по горячим следам недавнего мятежа. Польская национальность будет терять свои вредные и для поляков, и для России свойства лишь по мере того, как будет исчезать в этом краю всякая возможность здравомысленно надеяться на восстановление старой Польши; а ближайшее средство к тому – способствовать
введению значительного числа русских элементов в тамошние землевладельческие классы. Пока этого не будет, притязания и надежды будут поддерживаться и становиться чем далее, тем ядовитее и вреднее. Пока этого не будет – и правительство, и местная администрация края, и тамошние народонаселения, и сами поляки, как и там, так и повсюду, будут находиться в положении ложном»*.

Генерал М. Н. Муравьев обложил налогом в 10% доходов шляхетские имения и собственность Католической церкви. Помимо этого дворянство должно было оплачивать содержание сельской стражи. Можно представить себе ярость панов, оплачивающих стражу из числа своих бывших крепостных!

Одновременно с этим Муравьев ликвидировал в крае временнообязанное состояние. Мировыми посредниками назначались православные. Наделы для крестьян были увеличены. Крестьяне Гродненской губернии получили на 12% земли больше, чем было определено в уставных грамотах, в Виленской – на 16%, Ковенской – на 19%. Выкупные платежи были понижены: в Гродненской губернии – с 2 р.15 коп. до 67 коп. за десятину, в Виленской – с 2 р.11 коп. до 74 коп., в Ковенской – с 2 р. 25 коп. до 1 р. 49 коп.**. В целом в результате реформ М. Н. Муравьева в Белоруссии
наделы крестьян были увеличены на 24%, а подати – уменьшены на 64,5%.
Для усиления русского элемента в крае Муравьев ассигновал 5 млн рублей на приобретение крестьянами секвестированных панских земель.

О характере реформ Муравьева можно судить уже по указам, которые выпускал новый генерал-губернатор. Так, 19 февраля 1864 года был издан указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками». 10 декабря 1865 года К. П. Кауфман, преемник Муравьева на посту генерал-губернатора, полностью продолжавший курс предшественника, издал указ с красноречивым названием: «Об ограничении прав польских землевладельцев». Помимо этого, Муравьев издал циркуляр для чиновников «О предоставлении губернским и уездным по крестьянским делам учреждениям принимать к разбирательству жалобы крестьян на отнятия у них помещиками инвентарных земель».

В результате такой политики Муравьева в Литве и Белоруссии действительно произошли серьезные социальные изменения. С весны 1863 по октябрь 1867 года в качестве новых землевладельцев в Северо-Западном крае было водворено 10 тыс. семей отставных нижних чинов, землю получили около 20 тыс. семей бывших арендаторов и бобылей, и только 37 семей дворян приобрели в губерниях края новые имения*.

Муравьев развернул также строительство русских школ. Уже к 1-му января 1864 года в крае было открыто 389 школ, а в Молодечно – учительская семинария**. Эти меры подорвали монополию католической церкви и польского дворянства на просвещение в крае, делавшую его недоступным для белорусов.
Таким образом, один журналист, опиравшийся на русское патриотическое чувство и отражавший его, сумел своим печатным словом переломить опасную для России ситуацию и сыграть роль, сравнимую с ролью политического лидера и военачальника.

Михаил Катков редко выезжал из Москвы, но его газета «Московские ведомости» влияла на дела Российской Империи во многих сферах. Подобного положения, завоеванного своим публицистическим словом, ни один журналист, ни один издатель в России ни до Каткова, ни после него не имел. Дипломат и писатель Константин Леонтьев стал свидетелем того, что в 1867 году имя Каткова повторялось в самых отдаленных городах Турции, и английский консул Блонт с бешенством восклицал: "Россия - это Япония; в ней два императора: Александр II и мосье Катков". Можно констатировать, что личное влияние на общество и на государственные сферы Михаила Каткова за четвертьвековой период (1863–1887) уникально в русской журналистике.

В своих статьях он поддержал политику Муравьева, который опирался в борьбе с мятежом на православное духовенство и крестьянство и сокращал сословные привилегии польского дворянства. Позиция Каткова вынудила власти изменить свою политику: в кратчайшие сроки подавить мятеж, сократить польские привилегии, даровать землю крестьянам в западных губерниях, перевести образование и делопроизводство на русский язык. Надо сказать, что издание газеты "Московские ведомости" несколько раз приостанавливалось цензурой в связи с резкой критикой Катковым придворной группировки во главе с наместником Царства Польского великим князем Константином Павловичем, которая покровительствовала полякам.

«Все опиралось на "золотое перо" Каткова... Нельзя сказать, чтобы Катков был гениален, но перо его было воистину гениально... Он мог в лучшую минуту сказать единственное слово, – слово, которое в напряжении, силе и красоте своей уже было фактом, то есть моментальной неодолимо родило из себя факты и вереницы фактов. Катков – иногда, изредка – говорил как бы "указами": его слово "указывало" и "приказывало". "Оставалось переписать... – и часто министры, подавленные словом его, "переписывали" его передовицы в министерских распоряжениях и т.д.», – свидетельствовал выдающийся русский философ В.В. Розанов.

«Катков жил вне Петербурга, не у "дел", вдали, в Москве. И он как бы поставил под московскую цензуру эту петербургскую власть, эти "петербургские должности", не исполняющие или худо исполняющие "свою должность". Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это – единство и величие России... Катков не мог бы вырасти и сложиться в Петербурге; Петербург разбил бы его на мелочи. Только в Москве, вдали от средоточия "текущих дел", – от судов и пересудов о мелочах этих дел, вблизи Кремля и московских соборов, могла отлиться эта монументальная фигура, цельная, единая, ни разу не пошатнувшаяся, никогда не задрожавшая. В Петербурге, и именно во "властных сферах", боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, "своей корысти". И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы "инспекция всероссийской службы", и этой инспекции все боялись, естественно, все ее смущались. И – ненавидели, клеветали на нее...» (В. Розанов. "Суворин и Катков").

Катков выступил энергичным борцом против незаконных польских притязаний на Западную Россию, и за Русскую государственность. В результате его умных и смелых публикаций страна смогла консолидироваться вокруг русского престола и преодолеть реальную опасность раскола Империи. Вот как об этом писал Милютин: «Вооруженный мятеж поляков и дипломатическое вмешательство Европы, столько прискорбные сами по себе, имели однако и свою полезную сторону для России. Они произвели благоприятный перелом в настроении умов в среде образованных слоев; открыли глаза той части нашей интеллигенции, которая в течение двух предшествующих лет легкомысленно поддавалась в сети Польской интриги». И этот перелом в общественном сознании произошел благодаря громким публикациям Каткова.

Феоктистов с восхищением писал, что Михаил Катков, держась «в стороне от всяких политических партий и не ища себе союзников, решил действовать самостоятельно. И принес громадную пользу России, идя своим путем, ибо главным образом, или даже исключительно, ему обязаны были мы успехом в борьбе с возмутившейся Польшей... Своими великими заслугами в польском вопросе Михаил Никифорович завоевал себе положение государственного деятеля без государственной должности; недостаточно было сказать, что он является выразителем общественного мнения: нет, он создавал общественное мнение, которому приходилось следовать за ним... Он составил блестящую репутацию кн. Горчакову, отважившемуся, после долгих колебаний, под влиянием "Московских ведомостей" дать решительный отпор западным державам, выступившим с наглыми требованиями относительно Польши». Значит и один в поле может быть воином, и как доказал Катков, даже блестящим воином!