18. Борьба за правду

Редактируемые Катковым издания сразу же выделились на фоне основной массы тогдашних русских изданий своей четкой русской православно-монархической позицией. При этом Катков вовсе не был официозным пропагандистом правительственного курса. Один из биографов Каткова справедливо заметил, что он «в сущности, был самым ярким представителем оппозиции, и не было почти случая, когда он был вполне доволен Петербургом, как еще реже, мы думаем, были случаи, когда Катковым были довольны в Петербурге». «Русский вестник» и «Московские ведомости» были не только органами печати, но также и штабом и мозговым центром охранителей, вырабатывающих, пропагандирующих и способствующих проведению в жизнь своих вариантов решений стоящих перед Россией проблем. В 1856—62 журнал «Русский вестник» был одним из тех журналов, которые настойчиво добивались проведения в стране реформ, в первую очередь крестьянской. Поскольку подобные предложения реформ выдвигали либеральные издания, то впоследствии родилась легенда о Каткове как о либерале, перешедшем в стан охранителей. В действительности же он представлял собой редкий среди русских интеллигентов тип человека, который никогда не «сменял вех», «не сжигал того, чему поклонялся», и «не поклонялся тому, что сжигал». Катков был за те реформы, что укрепляли государство и самодержавие. Но как только нововведения начинали вредить территориальной целостности империи, Катков и его «партия» требовали принятия решительных мер для пресечения ненужных новшеств.

С первых же номеров «Русского вестника» в 50-х Катков выступил против нигилистов (термин, употребленный впервые в современном значении именно Катковым). За нигилистов вступились Герцен, издававший в Лондоне «Колокол», и Чернышевский, издававший «Современник» в России. Развернулась журнальная полемика, о результатах которой можно судить по падению влияния «Колокола».

Но по-настоящему Катков стал знаменит во время польского восстания, начавшегося в янв. 1863. Мятежники свои основные надежды возлагали на помощь западных стран и на поддержку традиционно полонофильских либералов и радикалов внутри России. Эти надежды были не беспочвенны. Уже 17 апр. Англия, Австрия, Франция, Испания, Португалия, Италия, Швеция, Нидерланды, Дания, Османская Империя и папа Римский предъявили российскому правительству дипломатическую ноту, более похожую на ультиматум, с требованием изменить политику в польском вопросе. 27 июня последовала еще более резкая нота, содержащая угрозу военного вмешательства западных стран. Российская «передовая» интеллигенция заняла в условиях польского мятежа антигосударственную позицию, легко поддаваясь на польскую агитацию о «нашей и вашей свободе». Восстание началось 9 янв., а уже 19 февр., во 2-ю годовщину освобождения крестьян в Москве и Петербурге появились прокламации русских нигилистов с призывами поддержать поляков. Положение осложнялось тем, что наместник в Царстве Польском, надежда русского либерализма, вел. кн. Константин Николаевич оказался неспособен управлять краем, охваченным мятежом.

По всей Польше и Литве шли бои, происходили массовые убийства проживавших там русских жителей, но не было предпринято никаких мер военного порядка. Более того, когда украинские крестьяне начали громить поместья мятежных панов в Киевской губ., то против крестьян посылались войска. Вот в таких условиях Катков, вновь возглавивший газету «Московские ведомости», обрушился на заправлявших общественным мнением либералов. Он писал: «Давно уже пущена в ход одна доктрина, нарочно сочиненная для России и принимающая разные оттенки, смотря по той среде, где она обращается. В силу этого учения прогресс русского государства требует раздробления его области понационально на многие чуждые друг другу государства… Она возбуждает и усиливает все элементы разложения, какие только могут оказаться в составе русского государства, и создает новые. Людям солидным она лукаво шепчет о громадности России, о разноплеменности ее народонаселения, об удобствах управления, будто бы требующего не одной административной, но и политической децентрализации; людям либеральных идей она с лицемерною услужливостью объявляет, что в России невозможно политическое устройство иначе, как в форме федерации; для молодых, неокрепших или попорченных умов она соединяется со всевозможным вздором, взятым из революционного арсенала».

Катков разоблачал пропаганду мятежной шляхты о народном характере восстания. В самом деле, польское восстание 1863—64 было восстанием шляхты и католического духовенства, стремившихся воссоздать Речь Посполитую в границах 1772 и навязать господство панов и ксендзов над православным населением Белоруссии и Правобережной Украины. Катков справедливо писал: «Польское восстание вовсе не народное восстание: восстал не народ, а шляхта и духовенство. Это не борьба за свободу, а борьба за власть». Ближайшим аналогом польского мятежа была война рабовладельческого Юга США в защиту рабства или восстание «санфедистов» — клерикальных банд на юге Италии с целью сохранения светской власти папы и нового разделения Италии.

Печально, но даже современные русские патриоты почему-то испытывают чувство вины перед поляками за усмирение их мятежей XIX в., хотя что могло бы больше помочь полякам в национальном развитии, чем разгром реакционного слоя шляхты. А для православных жителей Белоруссии усмирение шляхты стало не только национальным, но и социальным освобождением. До крестьянской реформы 1861 нигде в России не было столь жестокого крепостнического гнета. Об этом свидетельствуют данные статистики: самый низкий естественный прирост населения в империи был именно в Белоруссии. В Витебской и Могилевской губерниях в 1804—49 (за 45 лет) смертность превышала рождаемость в течение 15 лет! Вот за такую «нашу и вашу» свободу сражались мятежники.

Катков призывал правительство к решительным мерам против мятежников, к игнорированию дипломатических демаршей западных стран, стыдил либералов и нигилистов. Но он не ограничился этим. С весны 1863 Катков начал кампанию против вел. кн. Константина Николаевича, фактически обвиняя его в измене. Это была неслыханная дерзость — никогда еще в открытой печати никто не смел обвинять в чем-либо особу Императорской Фамилии! К счастью, общественное мнение, во многом под влиянием статей Каткова, было настроено на отпор мятежу. Константин Николаевич уехал за границу «на лечение». Для усмирения мятежа Катков предложил направить в Северо-Западный край с диктаторскими полномочиями генерала М. Н. Муравьева.

Действуя жестко и решительно, Муравьев быстро подавил мятеж. Итак, в 1863 Катков занял своеобразную политическую позицию, выступая как против оппозиционеров, так и критикуя справа правительство за бездеятельность через свою печать, и сумел повлиять на общественное мнение, переломив его в пользу национально-государственных сил. После 1863 Катков стал одним из виднейших политиков России, по-прежнему не занимая государственных должностей. Благодаря влиянию своих изданий, он стал «диктатором общественного мнения». Благодаря своей осведомленности обо всем происходящем на политической «кухне», тонкому чутью, сильному аналитическому уму, решительности и воле, будучи независимым журналистом, Катков мог иметь независимое суждение, которое открыто высказывал на страницах своих изданий. Он обладал способностью первым уяснить возникающие перед страной проблемы, показать пути их решения, прямо объявить о тех, кто этому способствует или препятствует, невзирая на лица. Благодаря этому и стал возможен «феномен Каткова» — политика вне правительства, публициста, критикующего власти и указывающего им на то, что надлежит делать.