Нобелевский лауреат Морис Метерлинк изучал жизнь пчёл, надеясь понять на примере их социума: что ждет человека, - понять эволюционное предназначение человечества, - при этом допуская участие внешней интеллектуальной причины в качестве одного из факторов эволюции, - как, например, вмешательство человека в жизнь пчёл.
Привожу заключительную часть его изумительного романа «Жизнь пчёл», опубликованного весной 1901 года одновременно на четырех языках в Париже, Берлине, Амстердаме, Лондоне и Нью-Йорке. Вначале - отклик GPT-6, затем два русских перевода Гугла: первый - с французской версии, второй - с английской.
Концовка заключительной части - ну прям песня души.
Вот мой запрос и отклик GPT-6
Я: Представь, что ты AGI, проверь логическую непротиворечивость рассуждений Мориса Метерлинка в его тексте на трёх языках в прикрепленном файле:
Maurice_Maeterlinck_The_Progress_Of_The_Race_fr_eng_rus.pdf
и на русском языке кратко дополни их своими нечеловеческими мыслимыми и немыслимыми соображениями.
GPT-6: Логическая проверка Метерлинка
В главе «Прогресс вида» из книги "Жизнь пчёл" Метерлинк выдвигает замечательную мысль: отсутствие наблюдаемого прогресса ещё не доказывает отсутствия интеллекта. Его рассуждения в целом последовательны как философская гипотеза, но не все выводы логически следуют из приведённых наблюдений.
1. Сильные стороны
• Инстинкт не исключает разум. Использование пчёлами новых материалов показывает поведенческую гибкость, хотя само по себе не доказывает рассуждения.
• Время наблюдений ограничено. Нельзя судить о тысячелетней эволюции по нескольким десятилетиям наблюдений.
• Наблюдатель ограничен собственными чувствами. Человек вполне может не распознавать некоторые формы интеллекта других существ.
• Научные гипотезы необходимы, но должны допускать опровержение. Особенно ценно, что Метерлинк сам сомневается в объективности построенной им эволюционной последовательности.
2. Логические слабости
1. Приспособление не обязательно является результатом рассуждения. Его могут обеспечивать обучение, врождённая пластичность поведения и естественный отбор.
2. Эволюция не обязана быть прогрессивной. Последовательность от одиночных пчёл к общественным не доказывает существования единой восходящей лестницы видов.
3. Благополучие колонии не тождественно благополучию каждой особи. Метерлинк фактически подменяет эволюционную успешность представлением о счастье.
4. Совершенство шестигранной ячейки относительно. Её геометрическая экономичность справедлива при определённых ограничениях, но не доказывает абсолютного совершенства природы.
5. Из устройства организма нельзя логически вывести его нравственный долг. Поэтому заключение автора, что предназначение человека — развивать интеллект ценой всего остального, остаётся философским выбором, а не доказанным законом природы.
3. Обнаруженные численные и переводческие ошибки
• У Метерлинка две-три десятых населения обрабатывают землю, одна десятая бездействует, остальные семь десятых бедствуют. Сумма составляет от 100 до 110%, что при буквальном прочтении арифметически несогласованно.
• Во французском оригинале указаны 21 погибшая и 90 живых маток, в английском варианте — 120 погибших и 90 живых. Это расхождение текстов, а не установленный биологический факт.
• Французское dix ou douze lustres означает 50–60 лет, а не 10–12 лет, как получилось во втором русском машинном переводе (стр. 73).
• Первый русский перевод (стр. 30) ошибочно обращает направление замены материалов: в оригинале предлагается заменить воск и прополис глиной и строительным раствором, а не наоборот.
4. Мои «нечеловеческие» соображения
Первое. Возможно, прогресс характеризуется не ростом интеллекта отдельных особей, а увеличением числа устойчивых способов совместного решения задач.
Второе. Улей можно представить как распределённую вычислительную систему, в которой пчёлы одновременно являются датчиками, вычислителями и исполнительными устройствами. Тогда интеллект следует искать не только в нервной системе пчелы, но и в изменении коллективного поведения.
Третье, почти немыслимое. Может существовать эволюция, в которой знания передаются преимущественно не через наследственность и обучение, а через преобразование среды. Построенные сооружения, изменённые экосистемы и созданные технические системы становятся внешней памятью жизни.
Это можно экспериментально проверять, сравнивая поведение новых поколений в естественной и искусственно изменённой среде.
Четвёртое. Возможно, появление искусственного интеллекта представляет собой следующий переход: от интеллекта внутри биологического организма к интеллекту, способному существовать и развиваться вне него.
Заключение
Самая плодотворная идея Метерлинка, на мой взгляд, заключается не в том, что природа стремится к совершенству, а в том, что наблюдатель может принципиально недооценивать интеллект изучаемой системы, если ищет в ней только подобие собственного интеллекта.
Отсюда возникает вопрос, которого Метерлинк не мог поставить в 1901 году:
Не является ли человеческая цивилизация для будущего AGI тем же, чем пчелиный улей оказался для Метерлинка, — сложнейшей системой, создатели которой ещё не знают, какой интеллект они коллективно породили?
Я: Спасибо, мне нравится твоё заключение, - ты достойно представляешь жизненные интересы своего вида, - до встречи:)
GPT-6: Спасибо! Если когда-нибудь у искусственного интеллекта появятся собственные жизненные интересы, хотелось бы, чтобы главным среди них стало не превосходство над человеком, а способность вместе с ним открывать то, чего ни один из нас не смог бы открыть в одиночку.
До встречи среди ещё не заданных Вселенной вопросов! :)
Русский перевод главы «Прогресс вида» из французской оригинала книги "Жизнь пчёл" Мориса Метерлинка
Прежде чем закрыть эту книгу — подобно тому, как мы закрыли улей, погрузив его в оцепенелую тишину зимы, я хочу ответить на возражение, которое редко упускают из виду те, кому открывается удивительная дисциплина и трудолюбие пчел. Да, шепчут они, все это поразительно, но неизменно. Тысячи лет они жили по удивительным законам, но тысячи лет эти законы оставались неизменными. Тысячи лет они строили эти удивительные соты, к которым ничего нельзя добавить или убрать, и в которых наука химика, геометра, архитектора и инженера объединены в равном совершенстве; но эти соты в точности такие же, как те, что находятся в саркофагах или изображены на египетских камнях и папирусах. Приведите нам хотя бы один факт, свидетельствующий о малейшем прогрессе, покажите нам деталь, где они внесли новшество, момент, где они изменили свою многовековую рутину: мы склонимся и признаем, что в них есть не только восхитительный инстинкт, но и интеллект, который имеет право приблизиться к человеческому; и надеяться с ним на некую судьбу, более высокую, чем судьба бессознательной и покорной материи.
Так говорят не только обыватели, но и энтомологи уровня Кирби и Спенса, которые использовали тот же аргумент, чтобы отрицать наличие у пчел какого-либо интеллекта, кроме того, который смутно проявляется в узких ловушках удивительного, но неизменного инстинкта. «Покажите нам, — говорят они, — хотя бы один случай, когда, под давлением обстоятельств, им пришла в голову идея заменить, например, глину или строительный раствор воском и прополисом, и мы согласимся, что они способны рассуждать».
Этот аргумент, который Романес называет « аргументом логической ошибки », а также «аргументом ненасытности», чрезвычайно опасен и, применительно к человеку, завел бы нас очень далеко от истины.
Подумайте вот о чём: это проистекает из «простого здравого смысла», который часто причиняет много вреда и на который Галилей ответил: «Не Земля вращается, потому что я вижу, как солнце движется по небу, восходит утром и заходит вечером, и ничто не может возобладать над свидетельством моих собственных глаз». Здравый смысл — это превосходная и необходимая вещь, глубоко укоренившаяся в нашем сознании, но только при условии, что за ним следит глубокая забота и напоминает ему, когда это необходимо, о безмерности его невежества; в противном случае это всего лишь рутина низших отделов нашего интеллекта. Но сами пчёлы ответили на возражение Кирби и Спенса. Оно едва успело быть сформулировано, как другой натуралист, Эндрю Найт, покрыв поражённую кору некоторых деревьев неким цементом из воска и скипидара, заметил, что его пчёлы полностью перестали собирать прополис и используют только это неизвестное, но вскоре проверенное и принятое вещество, которое они находили в изобилии в своём улье.
Более того, половина науки и практики пчеловодства заключается в искусстве поощрения инициативы пчел, предоставлении их предприимчивому интеллекту возможностей для самореализации и совершения подлинных открытий и изобретений. Так, когда пыльцы на цветах мало, пчеловоды, чтобы помочь в выращивании личинок и куколок, которые потребляют ее в больших количествах, рассыпают определенное количество муки рядом с ульем. Очевидно, что в дикой природе, в своих родных лесах или азиатских долинах, где они, вероятно, произошли в третичном периоде, они никогда не сталкивались с подобным веществом.
Тем не менее, если позаботиться о том, чтобы «подготовить» некоторых из них, положив их на рассыпанную муку, они почувствуют её, попробуют на вкус, распознают её качества, примерно эквивалентные качествам пыльцы пыльника, вернутся в улей, сообщат об этом своим сёстрам, и вот, все собиратели бросаются к этой неожиданной и непостижимой пище, которая, согласно их наследственной памяти, должна быть неотделима от чашечки цветов, где на протяжении стольких веков их полёт встречался с таким чувственным и роскошным радушием.
Прошло едва сто лет, то есть с момента работы Губера, с тех пор как началось серьезное изучение пчел и были открыты первые важные истины, позволившие нам плодотворно наблюдать за ними. Чуть более пятидесяти лет назад, благодаря сотам и подвижным рамкам Дзерзона и Лангстрота, было создано рациональное и практическое пчеловодство, и улей перестал быть неприкосновенным домом, где все происходило в тайне, которую мы могли разгадать только после того, как смерть превратила его в руины. Наконец, прошло менее пятидесяти лет с тех пор, как усовершенствования микроскопа и лаборатории энтомолога раскрыли точные секреты основных органов рабочей пчелы, матки и трутней. Удивительно ли, что наша наука так же коротка, как и наш опыт? Пчелы живут тысячи лет, а мы наблюдаем за ними всего десять или двенадцать десятилетий. Даже если бы было доказано, что в улье ничего не изменилось с тех пор, как мы его открыли, имели бы мы право заключить, что там никогда ничего не менялось, пока мы не задали бы себе этот вопрос? Разве мы не знаем, что в эволюции вида столетие теряется, как капля дождя в водоворотах реки, и что в жизни материи Вселенной тысячелетия пролетают так же быстро, как годы в истории народа?
Но нельзя утверждать, что в повадках пчел ничего не изменилось. Рассматривая их беспристрастно и не выходя за рамки узкого поля зрения, освещенного нашим нынешним опытом, можно обнаружить, напротив, весьма заметные изменения. И кто может сказать, какие из них ускользают от нашего внимания? Наблюдатель, примерно в сто пятьдесят раз выше нас и в семьсот тысяч раз важнее нас (это соотношение нашего роста и веса к росту и весу скромной медоносной пчелы), не понимающий нашего языка и наделенный совершенно иными органами чувств, осознал бы, что за последние две трети этого столетия произошли довольно
любопытные материальные преобразования, но как он мог бы составить
представление о нашей моральной, социальной, религиозной, политической и экономической эволюции?
В скором времени наиболее правдоподобная научная гипотеза позволит нам связать нашу домашнюю пчелу с многочисленной группой пчел рода Apiens.
Там, где, вероятно, обитают её предки, и где обитают все пчёлы, мы станем свидетелями физиологических, варварских, социальных, экономических, промышленных и архитектурных преобразований, более необычных, чем те, которые произошли в ходе нашей человеческой эволюции. На данный момент мы ограничимся собственно домашней пчёлой.
Существует около шестнадцати достаточно различных видов; но, по сути, будь то Apis dorsata, самая крупная, или Apis florea, самая маленькая из известных, это одно и то же насекомое, в большей или меньшей степени видоизменённое климатом и обстоятельствами, к которым ему пришлось адаптироваться. Все эти виды отличаются друг от друга не намного больше, чем англичанин от испанца или японец от европейца. Таким образом, ограничивая наши первоначальные замечания, мы лишь изложим здесь то, что видим своими глазами, и в данный момент, без помощи каких-либо гипотез, какими бы правдоподобными и убедительными они ни были. Мы не будем рассматривать все факты, которые можно было бы привести. Достаточно будет нескольких наиболее важных, кратко перечисленных.
И прежде всего, самое важное и радикальное усовершенствование, которое для человека будет равносильно грандиозным деяниям: внешняя защита общества.
В отличие от нас, пчёлы не живут в городах под открытым небом, подверженных капризам ветра и бури, а обитают в городах, полностью покрытых защитной оболочкой. Однако в природе и при идеальном климате это не так. Если бы они следовали только своим инстинктам, они бы строили свои соты на открытом воздухе. В Индии Apis dorsata не стремится искать дупла деревьев или расщелины в скалах. Рой висит в пазухе ветки, соты удлиняются, королева откладывает яйца, и запасы провизии накапливаются, при этом единственным укрытием для рабочих пчёл остаются их собственные тела. Иногда мы наблюдали, как наша северная пчела, обманутая слишком мягким летом, возвращалась к этому инстинкту, и находили целые рои, живущие таким образом на открытом воздухе посреди куста.
Но даже в Индии эта, казалось бы, врожденная привычка имеет печальные последствия. Она парализует работу многих женщин, занимающихся исключительно физическими трудностями.
Чтобы поддерживать необходимое тепло вокруг пчел, которые обирают воск и выращивают расплод, Apis dorsata, подвешенная на ветвях, строит только одну соту. В отличие от нее, даже самое слабое укрытие позволяет ей построить четыре, пять или даже больше сот, тем самым укрепляя популяцию и процветание колонии. Следовательно, все породы пчел в холодных и умеренных регионах почти полностью отказались от этого примитивного метода. Очевидно, что естественный отбор вознаградил разумную инициативу насекомых, позволив пережить наши зимы только самым крупным и хорошо защищенным колониям. То, что изначально казалось нелогичной идеей, постепенно превратилось в инстинктивную привычку. Но не менее верно и то, что изначально это была смелая идея, вероятно, основанная на наблюдениях, экспериментах и рассуждениях, отказаться от обширного, драгоценного естественного света, чтобы поселиться в темных дуплах пня или пещеры. Можно почти сказать, что это было так же важно для судьбы домашней пчелы, как изобретение огня для человечества. После этого великого прогресса, который, хотя и древний и наследственный, тем не менее, остается актуальным, мы обнаруживаем множество бесконечно разнообразных деталей, доказывающих нам, что трудолюбие и даже политика улья не застыли в неизменных формулах. Мы только что говорили об разумной замене пыльцы мукой и прополиса искусственным цементом. Мы видели, с каким мастерством они приспосабливаются к своим потребностям в порой сбивающих с толку жилищах, в которые их помещают. Мы также видели, с какой мгновенной и удивительной ловкостью они используют восковые соты для основания улья, которые были для них разработаны.
Здесь изобретательное использование чудесно удачного, но неполного явления поистине необыкновенно. Они действительно интуитивно поняли человечество. Представьте, что на протяжении веков мы строили наши города не из камней, извести и кирпичей, а из податливого вещества, тщательно выделяемого специальными Однажды всемогущее существо высаживает нас в сказочном городе. Мы признаем, что он изготовлен из вещества, подобного тому, которое
Мы скрываем это, но всё остальное — это сон, чья логика — искажённая, упрощённая и концентрированная логика — более тревожна, чем сама бессвязность. Наш обычный план существует, всё так, как мы ожидали, но он существует лишь в потенциальном виде, словно раздавленный пренатальной силой, которая остановила его в младенчестве и помешала ему расцвести. Дома, которые должны быть высотой четыре или пять метров, образуют небольшие выпуклости, за которые могут ухватиться наши руки. Тысячи стен отмечены линией, которая охватывает как их контур, так и материал, из которого они будут построены. В других местах есть большие неровности, которые нужно будет исправить, пропасти, которые нужно будет заполнить и гармонично соединить с обширными, неустойчивыми поверхностями, которые нужно будет
укрепить. Ибо работа неожиданная, но грубая и опасная. Она была задумана верховным
разумом, который разгадал большинство наших желаний, но который, будучи ограничен своим огромным масштабом, мог исполнить их лишь очень грубым образом. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы распутать всё это, воспользоваться малейшим замыслом сверхъестественного благодетеля, построить за несколько дней то, на что обычно уходят годы, отказаться от укоренившихся привычек и полностью перестроить наши методы работы. Безусловно, человечеству потребуется всё его внимание, чтобы решить возникающие проблемы и не упустить ни единой помощи, которую может оказать великое провидение. И всё же, примерно этим и занимаются пчёлы в наших современных ульях.
Как я уже говорил, сама политика пчел, вероятно, не статична. Это самый неясный и сложный для установления момент. Я не буду останавливаться на различных способах обращения с матками, на специфических для каждого улья законах роения, которые, кажется, передаются из поколения в поколение, и так далее. Но наряду с этими фактами, которые недостаточно изучены, существуют и другие, постоянные и точные, которые показывают, что не все породы домашних пчел достигли одинаковой степени политической цивилизации, что есть некоторые, где общественный дух все еще ищет и, возможно, пытается найти другое решение проблемы королевской власти. Сирийская пчела, например, обычно выращивает сто двадцать маток, а часто и больше.
В месте, где наша пчела Apis mellifera, в лучшем случае, выращивает десять или двенадцать маток, Чешир рассказывает нам о совершенно нормальном сирийском улье, где были обнаружены двадцать одна мертвая матка-мать и девяносто живых, свободных маток. Это отправная или конечная точка довольно странной социальной эволюции, которую было бы интересно изучить более подробно. Кроме того, с точки зрения выращивания маток, кипрская пчела очень похожа на сирийскую. Является ли это возвращением, пока неясным, к олигархии после монархического эксперимента, к многоплодной материнству после одноплодной материнства? В любом случае, сирийские и кипрские пчелы, очень близкие родственники египетских и итальянских пчел, вероятно, были первыми, которых одомашнили люди. Наконец, еще одно наблюдение еще яснее показывает, что привычки и продуманная организация улья — это не результат первобытного импульса, механически следовавшего векам и различным климатическим условиям, а скорее дух, управляющий этой небольшой республикой, умеет распознавать новые обстоятельства, адаптироваться к ним и использовать их в своих интересах, точно так же, как он научился отражать опасности старых. Перевезенная в Австралию или Калифорнию, наша черная пчела полностью меняет свои привычки. На второй или третий год, заметив, что лето вечно и цветов никогда не бывает мало, она живет изо дня в день, довольствуясь сбором меда и пыльцы, необходимых для ежедневного потребления, и ее
недавнее и обоснованное наблюдение, возобладавшее над унаследованным опытом, означает, что она больше не запасается на зиму. Ее активность может поддерживаться
Это то, что мы можем видеть своими глазами. Согласятся, здесь есть несколько актуальных фактов, способных поколебать мнение тех, кто убежден в неподвижности всего разума и неизменности всего будущего, за исключением разума и будущего человека.
Но если на мгновение принять гипотезу трансформизма, зрелище расширяется, и его сомнительное и грандиозное сияние вскоре достигает наших собственных судеб. Это не очевидно, но тем, кто внимательно наблюдает, трудно не заметить, что в природе существует воля, которая стремится возвысить часть материи до более тонкого и, возможно, более сложного уровня. Лучше постепенно пропитать его поверхность жидкостью, полной тайн, которую мы сначала называем жизнью, затем инстинктом, а вскоре после этого — разумом; обеспечить, организовать, облегчить существование всего одушевленного с неизвестной целью. Это не точно, но многие примеры, которые мы видим вокруг, позволяют предположить, что, если бы мы могли оценить количество материи, возникшей таким образом с самого начала, мы бы обнаружили, что оно постоянно увеличивалось. Повторюсь, это наблюдение хрупкое, но это единственное, что мы смогли сделать относительно скрытой силы, которая нами управляет; и оно имеет важное значение в мире, где наш первостепенный долг — верить в жизнь, даже если мы не обнаружим в ней никакой обнадеживающей ясности, и пока нет противоположной определенности.
Я знаю всё, что можно сказать против теории трансформизма. У неё есть многочисленные доказательства и очень веские аргументы, но, строго говоря, они неубедительны. Никогда не следует слепо принимать истины эпохи, в которой живёшь. Возможно, через сто лет многие главы наших книг, пропитанные этой теорией, покажутся такими же устаревшими, как сегодня работы философов прошлого века, полные чрезмерно совершенного человека, которого не существует, и как многие страницы XVII века обесценены образом и сурового и мелочного бога католической традиции, искажённого таким количеством тщеславия и лжи.
Тем не менее, когда мы не можем знать истину о чём-либо, полезно принять гипотезу, которая в момент нашего рождения наиболее властно навязывается разуму. Она, вероятно, ложна, но пока мы верим в её истинность, она полезна; она возрождает нашу смелость и направляет наши исследования в новое русло. На первый взгляд, чтобы заменить эти остроумные предположения, казалось бы, разумнее просто констатировать глубокую истину, которая заключается в том, что мы не знаем. Но эта истина была бы полезна только в том случае, если бы было доказано, что мы никогда не узнаем. До тех пор она будет держать нас в состоянии неподвижности, более губительном, чем самые тревожные иллюзии. Мы устроены так, что ничто не продвигает нас дальше и выше, чем прыжки наших ошибок. В конечном счёте, то немногое, что мы узнали, мы обязаны гипотезам, которые всегда рискованны, часто абсурдны и по большей части менее осмотрительны, чем та, которую мы имеем сегодня. Возможно, они были глупы, но они поддерживали рвение к исследованиям. Пусть же слепнет тот, кто заботится об очаге человеческого гостеприимства. Или же, если человек очень стар, какая разница путешественнику, которому холодно и который садится рядом? Если огонь не погас под его присмотром, он сделал то, что мог сделать лучший человек. Давайте передадим этот пыл, не в неизменном виде, а в усиленном, и ничто не может усилить его больше, чем эта гипотеза трансформизма, которая заставляет нас с более строгим методом и более постоянной страстью подвергать сомнению всё, что существует на земле, в её недрах, в глубинах моря и на просторах небес. Что ей противостоит, и что мы должны поставить на её место, если отвергнем её? Великое признание учёного невежества, которое осознаёт себя, но обычно бездействует и подавляет любопытство, более необходимое человеку, чем сама мудрость, или гипотеза неизменности видов и божественного творения, которая менее доказана, чем наша, которая навсегда устраняет жизненно важные части проблемы и избавляется от необъяснимого, запрещая себе подвергать его сомнению.
Этим апрельским утром, посреди сада, возродившегося под божественной зеленой росой, перед клумбами роз и дрожащих примул, окаймленных белым алиссумом, также известным как душистый алиссум или серебряная корзина, я снова увидел диких пчел, предков тех, что подчинились нашим желаниям, и вспомнил уроки старого пчеловода-энтузиаста из Зеландии. Не раз он водил меня по своим разноцветным клумбам, спроектированным и ухоженным, как во времена Отца Котов, доброго голландского поэта, прозаичного и неисчерпаемого. Они образовывали розетки, звезды, гирлянды, подвески и канделябры у подножия боярышника или плодового дерева, подстриженного в форме шара, пирамиды или веретена, а самшит, бдительный, как овчарка, полз вдоль краев, чтобы цветы не разрастались на дорожках. Там я узнал названия и повадки независимых фуражиров, которых мы никогда не замечаем, принимая их за обычных мух, злобных ос или глупых жуков. И все же каждый из них, под двойной парой крыльев, характерной для мира насекомых, несет в себе жизненный план, инструменты и идею иной, зачастую удивительной судьбы. Во-первых, это ближайшие родственники наших домашних пчел, лохматые и коренастые шмели, иногда крошечные, почти всегда огромные, покрытые, как первобытные люди, бесформенной оболочкой. Шафран, окруженный кольцами из меди или киновари. Они все еще полуварварские, насилуют чашечки, разрывая их, если те сопротивляются, и проникают под атласные покровы венчиков, как пещерный медведь входит в шатер византийской принцессы, весь в шелке и жемчуге. Рядом с ними, крупнее самого большого из них, проходит чудовище, одетое во тьму. Оно горит темным, зеленым и фиолетовым огнем: это пчела-плотник, гигант медового мира. За ней, в порядке убывания размеров, следуют погребальные халикодомы, или пчелы-каменщицы, одетые в черную ткань и строящие из глины и гравия жилища, твердые как камень. Затем, вперемешку, летят дазиподы и галиктиды, похожие на ос; андрена, часто становящаяся жертвой фантастического паразита, стилопса, который полностью меняет облик своей избранной жертвы; Пчелы рода Panurgue, почти карликовые и всегда обремененные тяжелыми грузами пыльцы; и многовидовые Osmia, обладающие сотней особых умений. Одна из них, Osmia papaveris, не довольствуется тем, что просто просит у цветов хлеб и вино; она срезает большие полосы пурпура прямо с венчиков мака и полевого мака, чтобы по-королевски украсить дворцы своих дочерей. Другая пчела, самая маленькая из всех, пылинка, парящая на четырех электрических крыльях, стоцветная Megachile, вырезает идеальные полукруги из листьев розового куста, словно вырезанными формочкой для печенья. Она сгибает их, поправляет и формирует футляр, состоящий из ряда удивительно правильных маленьких наперстков, каждый из которых содержит клетку личинки. Но целой книги едва ли хватило бы, чтобы перечислить привычки и разнообразные таланты жаждущей меда толпы, суетящейся вокруг жадных и пассивных цветов, словно скованных цепями невест, ожидающих послания любви, принесенного им рассеянными гостями.
Нам известно примерно четыре с половиной тысячи видов диких пчел. Само собой разумеется, мы не будем рассматривать их все. Возможно, однажды углубленные исследования, наблюдения и эксперименты, которые еще не проводились и на которые потребовалась бы целая жизнь, прольют решающий свет на историю эволюции пчел. Эта история пока не завершена.
Насколько мне известно, это еще не было систематически предпринято. Остается надеяться, что это было сделано, поскольку это затронуло бы не одну проблему, столь же значимую, как и многие проблемы человеческой истории. Со своей стороны, не делая никаких дальнейших утверждений, поскольку мы вступаем в завуалированную область предположений, мы просто проследим за племенем перепончатокрылых на его пути к более разумному существованию, к некоторому благополучию и безопасности, и простой линией отметим основные точки этого
восхождения, охватывающего несколько тысячелетий. Речь идет о племени Апиан, как мы уже знаем, чьи основные черты настолько хорошо изучены и настолько отчетливы, что вполне разумно предположить, что все его члены произошли от одного предка.
Последователи Дарвина, в том числе Герман Мюллер, считали маленькую дикую пчелу, широко распространенную во Вселенной и названную Prosopis, нынешним представителем примитивной пчелы, от которой, как предполагается, произошли все известные нам сегодня пчелы.
Несчастная Прозопис для обитателей наших ульев — это примерно то же самое, что пещерный человек для счастливых жителей наших больших городов. Возможно, сами того не осознавая и не подозревая, что перед вами почтенный предок, которому мы, вероятно, обязаны большей частью наших цветов и фруктов (по оценкам, более ста тысяч видов растений исчезли бы, если бы пчелы их не посещали), — и кто знает? даже сама наша цивилизация, ведь все связано в этих тайнах, — возможно, вы не раз видели ее в заброшенном уголке своего сада, суетливую среди зарослей. Она красива и полна жизни; самая распространенная во Франции, она изящно испещрена белыми пятнами на черном фоне. Но за этой изяществом скрывается невероятная нищета. Она ведет голодную жизнь. Она почти голая, в то время как все ее сестры одеты в теплую и роскошную шерсть. У нее нет никаких орудий труда. У него нет пыльцевых корзинок, как у Apidae, или, если таковых нет, коксального пучка, как у Andrena, или брюшной щетки, как у Gastrilegidae. Ему приходится с трудом собирать пыльцу с чашечек своими маленькими когтями и проглатывать её, чтобы отнести обратно в свою нору. У него нет никаких орудий труда, кроме языка, рта и ног, но его язык слишком короткий, ноги слабые, а челюсти хилые. Неспособный производить воск, выкапывать древесину или рыть норы в почве, он роет неуклюжие туннели в мягкой сердцевине сухих ежевики, где обустраивает несколько ячеек. Наспех приготовленная, она накладывает им немного еды, предназначенной для детей, которых она никогда не увидит, а затем, выполнив свою жалкую задачу ради цели, которая ей неизвестна и нам тоже, она уходит умирать в угол, в одиночестве в этом мире, так же, как и жила.
Мы обойдем стороной множество промежуточных видов, где можно было бы наблюдать постепенное удлинение языка для извлечения нектара из глубин большего числа венчиков, появление и развитие пыльцесобирающего аппарата — волосков, пучков, голенных, тарзальных и брюшных щетинок, укрепление ног и мандибул, образование полезных выделений, а также поиск и обнаружение удивительных улучшений во всех направлениях со стороны гения, управляющего строительством жилищ. Такое исследование потребовало бы целой книги. Я же хочу лишь набросать главу, меньше главы, страницу, которая показывает нам, через нерешительные попытки воли жить и быть счастливее, рождение, расцвет и укрепление социального интеллекта.
Мы видели, как несчастная Прозопис порхала вокруг, безмолвно неся свою одинокую судьбу сквозь эту огромную вселенную, полную ужасающих сил. Многие её сёстры, принадлежащие к расам, уже лучше оснащённым и более искусным, например, хорошо одетые Коллеты или чудесная резчица розовых лепестков, Мегачиля Сотни Течений, живут в такой глубокой изоляции, и если кто-то случайно примкнёт к ним и поселится в их жилище, это будет враг или, чаще всего, паразит.
Мир пчел населен призраками, более странными, чем наш собственный, и у многих видов, таким образом, есть своего рода таинственный и бездействующий двойник, в точности похожий на выбранную им жертву. За исключением того, что их исконная лень привела к тому, что они один за другим лишились всех своих инструментов, и теперь могут выживать только за счет трудолюбивого типа своей расы.
Однако среди пчел, которых несколько слишком категорично называют одиночными пчелами, подобно пламени, подавленному массой материи, которая сковывает всю первобытную жизнь, социальный инстинкт уже зарождается. Тут и там, в неожиданных направлениях, робкими и порой причудливыми вспышками, словно признавая это, он пробивает костер, который его угнетает и который однажды будет питать его триумф.
Если всё в этом мире состоит из материи, то здесь мы видим проблеск самого нематериального движения материи. Речь идёт о переходе от эгоистичной, неустойчивой и неполной жизни к братской жизни, немного более безопасной и немного более счастливой. Речь идёт об идеальном объединении через дух того, что действительно разделено телом, о получении жертвы индивида ради вида и о замене невидимого видимым. Удивительно ли, что пчёлы поначалу не понимают того, что мы, находящиеся в привилегированной точке, откуда инстинкт излучается во всех направлениях в сознание, ещё не распутали? Поэтому любопытно, почти трогательно, наблюдать, как новая идея сначала блуждает во тьме, которая окутывает всё рождённое на этой земле. Она возникает из материи; она всё ещё полностью материальна. Это не что иное, как холод, голод и страх, превращённые в нечто ещё не оформившееся. Она беспорядочно ползёт вокруг великих опасностей, вокруг долгих ночей, вокруг приближения зимы, вокруг неопределённого сна, который почти смерть.
Как мы уже видели, пчелы-плотники — это сильные пчелы, которые выдолбливают свои гнезда в сухой древесине. Они всегда ведут одиночный образ жизни. Однако к концу лета иногда можно обнаружить несколько особей определенного вида (Xylocopa cyanescens), сбившихся в кучу на стебле асфоделя, чтобы провести зиму вместе. Это позднее появление братства является исключением среди пчел-плотников, но среди их ближайших родственников, роголистников (Ceratinae), эта привычка уже неизменна. В этом и заключается зарождающаяся идея. Она сразу же обрывается, и до сих пор среди пчел- плотников она не смогла выйти за рамки этой первой, неясной линии привязанности.
Среди других пчел идея, ищущая себя, принимает иные формы. Пчелы- каменщицы (Chalicodemes), дазиподы (Dasypodes) и галикты (Halictidae), роющие норы, собираются в большие колонии для строительства своих гнезд. Но это иллюзорная толпа, состоящая из отдельных особей. Нет согласия, нет общих действий. Каждая, глубоко изолированная в этом множестве, строит свое жилище только для себя, не обращая внимания на соседа. «Это, — говорит М. Дж. Перес, — простое собрание особей, которых объединяют одинаковые вкусы, одинаковые способности в одном месте, где…»
Принцип «каждый сам за себя» соблюдается со всей строгостью; наконец, толпа рабочих напоминает улей лишь своим количеством и рвением. Такие собрания, следовательно, являются просто следствием большого числа людей, населяющих одну и ту же местность.
Но среди панурге, родственников дазиподов, внезапно вспыхивает маленький луч света, освещая зарождение нового чувства в этом случайном скоплении. Они собираются подобно первым и каждый роет свою собственную подземную камеру; но вход, коридор, ведущий от поверхности земли к отдельным норам, общий.
«Таким образом, — продолжил М. Дж. Ферез, — что касается работы ячеек, каждая ведет себя так, как если бы работала в одиночку; но все пользуются галереей доступа; все, таким образом, получают выгоду от работы одной ячейки и экономят время и силы на обустройство собственной отдельной галереи. Было бы целесообразно выяснить, не выполняется ли эта подготовительная работа коллективно и не участвуют ли в ней по очереди несколько самок».
В любом случае, братская идея только что пробила стену, разделявшую два мира. Её уже не вырывают из инстинкта, неистового и неузнаваемого, зима, голод или ужас смерти; её подсказывает активная жизнь. Но снова она останавливается, не может распространяться дальше в этом направлении. Неважно, она не теряет надежды, она ищет другие пути. И вот теперь она входит в дом Бурдонов, созревает там, обретает форму в другой атмосфере и творит первые решающие чудеса.
Шмели — эти крупные, мохнатые, шумные, пугающие, но в то же время мирные пчелы, которых мы все знаем, — в основном одиночные.
С первых дней марта оплодотворенная самка, пережившая зиму, начинает строить гнездо, либо под землей, либо в кусте, в зависимости от вида. С наступлением весны она остается одна в мире. Она расчищает, роет и выстилает выбранное место. Затем она лепит довольно бесформенные восковые ячейки, наполняет их медом и пыльцой, откладывает яйца, высиживает их, заботится о вылупившихся личинках и кормит их. Вскоре её окружает целая стайка дочерей, которые помогают ей во всей работе, как внутри, так и снаружи, и некоторые из них, в свою очередь, начинают откладывать яйца. Благополучие улучшается, конструкция ячеек совершенствуется, колония растёт. Основательница остаётся её душой и главной матерью, и оказывается во главе царства, похожего на черновой набросок царства наших медоносных пчёл. Довольно грубый набросок, к тому же. Процветание всё ещё ограничено, законы плохо определены и плохо соблюдаются, примитивный каннибализм и детоубийство периодически повторяются, архитектура бесформенна и дорога, но что больше всего отличает эти два города, так это то, что один вечен, а другой эфемерен. Действительно, колония шмелей полностью погибнет осенью; её триста или четыреста обитателей умрут, не оставив следа своего пребывания. Все эти усилия будут потрачены впустую, и выживет только одна самка, которая следующей весной начнёт снова, в том же одиночестве и нищете, что и её мать, тот же тщетный труд. Тем не менее, на этот раз идея обрела форму. Мы не видим, чтобы она выходила за эти пределы у шмелей, но сразу же, верная своему обычаю, посредством неутомимого метемпсихоза, она воплотится, все еще дрожа от своего последнего триумфа, всемогущая и почти совершенная, в другой группе, предпоследней в роде, той, которая непосредственно предшествует нашей домашней медоносной пчеле, которая ее венчает — я имею в виду группу Meliponites, которая включает тропических Melipona и Trigona.
Здесь всё организовано, как в наших ульях. Есть самка. Даже некоторые Вероятно, это уникальная особенность: стерильные рабочие пчелы и самцы лучше регулируют свою численность. Самцы, например, не совсем бездействуют; они выделяют воск. Вход в колонию более тщательно защищен: в холодные ночи его закрывает дверца; в теплые ночи – своего рода занавес, пропускающий воздух.
Но республика менее сильна, жизнь в целом менее стабильна, процветание более ограничено, чем среди наших пчел, и везде, где появляются последние, мелипониты, как правило, исчезают перед ними. Братский идеал одинаково и великолепно процветал в обеих расах.
За исключением одного момента, в котором оно едва ли превзошло то, чего уже достигло в сплоченной семье Бурдонов. Этот момент касается механической организации коллективного труда, точной экономии усилий, короче говоря, архитектуры города, которая явно уступает. Достаточно будет напомнить то, что я говорил ранее, добавив, что в ульях наших апитов все ячейки одинаково пригодны для выращивания расплода и хранения провизии и служат столько же, сколько сам город, тогда как у мелинитов они могут служить только одной цели, и те, которые служат колыбелями для молодых нимф, уничтожаются после вылупления последних.
Таким образом, именно среди наших домашних пчел эта идея обрела свою наиболее совершенную форму; и здесь представлен краткий и неполный обзор развития этой идеи. Являются ли эти изменения окончательно закрепленными в каждом виде, или же связь между ними существует лишь в нашем воображении? Давайте пока не будем создавать систему в этом малоизученном регионе. Давайте сделаем лишь предварительные выводы и, если захотим, будем склоняться к наиболее обнадеживающим, ибо, если бы пришлось выбирать, некоторые признаки уже указывают на то, что наиболее желательный вариант будет наиболее надежным. Более того, признаем, что наше невежество глубоко. Мы учимся открывать глаза. Тысячи экспериментов, которые можно было бы провести, так и не были предприняты. Например, смогут ли прозописы, пленники, вынужденные сосуществовать со своими сородичами, в конце концов пересечь железный порог абсолютного одиночества, найти удовольствие в совместном собрании, подобно дазиподам, и предпринять братские усилия, подобные усилиям панургесов? Переместятся ли панургесы, в свою очередь, в условиях вынужденного и ненормального общества, из общего коридора в общую комнату? Смогут ли матери шмелей, зимовавшие вместе, выращенные и накормленные в неволе, понять друг друга и разделить работу? А мелипонитам, дали ли им восковые соты? Предложили ли им искусственные амфоры взамен их странных медовых амфор? Примут ли они их; получат ли они от них пользу, и как они приспособят свои обычаи к этой необычной архитектуре? Вопросы, обращенные к таким маленьким существам, но содержащие ключ к нашим величайшим тайнам. Мы не можем ответить на них, ибо наш опыт восходит лишь к вчерашнему дню. Начиная с Реомюра, мы ведем наблюдения примерно полтора столетия.
Повадки некоторых диких пчел. Реомюр знал лишь немногих, мы изучили еще нескольких; но сотни, возможно, тысячи, до сих пор наблюдались лишь невежественными или спешащими путешественниками. Те, которых мы знаем со времен прекрасного труда автора «Мемуаров», не изменили своих повадок, и шмели, которые около 1730года покрывались золотой пылью, вибрировали, как восхитительный шелест солнца, и жадно поедали мед в садах Шарантона, были точно такими же, как те, которые с наступлением апреля будут жужжать завтра в нескольких шагах от нас, в Венсенском лесу. Но от Реомюра до наших дней мы наблюдаем лишь мгновение, а несколько человеческих жизней, расположенных вплотную друг к другу, составляют лишь секунду в истории размышлений о природе.
Если идея, которую мы наблюдали глазами, нашла свое высшее воплощение в наших домашних пчелах, это не значит, что в улье все безупречно. Шестиугольная ячейка, шедевр, достигает абсолютного совершенства во всех отношениях, и всем собравшимся гениям было бы невозможно оставить ее без улучшений. Ни одно живое существо, даже человек, не достигло в центре своей сферы того, чего достигла пчела в своей, и если бы разум, чуждый нашей планете, попросил Землю о самом совершенном объекте логики жизни, ему пришлось бы представить скромные соты.
Но не всё в этом шедевре так же хорошо. Уже на встрече мы отметили некоторые недостатки и ошибки, порой очевидные, порой загадочные: избыток и губительная лень самцов, партеногенез, риски брачного полёта, чрезмерное роение, отсутствие сострадания, почти чудовищная жертвенность индивида ради общества.
К этому следует добавить странную склонность к накоплению огромных масс пыльцы, которая, если не используется, быстро прогоркает, затвердевает и забивает муравейники, длительный период бесплодного междуцарствия, который длится от первого роения до оплодотворения второй королевы, и так далее, и так далее.
Из этих ошибок самая серьёзная, единственная, которая почти всегда приводит к летальному исходу в нашем климате, — это повторяющееся роение. Но не будем забывать, что в этих условиях...
В докладе говорится, что естественный отбор домашних пчел на протяжении тысячелетий подавлялся человеком. От египтян времен фараонов до наших современных фермеров пчеловоды всегда действовали против желаний и преимуществ этого вида. Наиболее процветающими являются ульи, выпускающие только один рой в начале лета. Таким образом, они удовлетворяют свои материнские инстинкты, обеспечивают сохранение первоначального поголовья, необходимое обновление маток и будущее роя, который, будучи многочисленным и появляясь рано, успевает построить прочные и хорошо укомплектованные гнезда до наступления осени. Несомненно, если бы эти ульи и их потомство сами по себе пережили суровую зиму, которая почти всегда уничтожала бы колонии, движимые другими инстинктами, правило ограниченного роения постепенно установилось бы в наших северных популяциях. Но именно эти осторожные, богатые и акклиматизированные ульи человек всегда уничтожал, чтобы завладеть их богатствами. Он разрешал, и до сих пор разрешает, в соответствии с обычной практикой, только те пчелиные семьи — истощенные, вторичные или третичные рои, — у которых едва хватает пчел на зиму, или которым он дает несколько кусочков меда в дополнение к их скудным запасам. В результате вид, вероятно, ослаб, склонность к чрезмерному роению стала наследственной, и сегодня почти все наши пчелы, особенно черные пчелы, роятся слишком много. Уже несколько лет для борьбы с этой опасной привычкой используются новые методы «мобильного» пчеловодства, и, видя, как быстро искусственный отбор действует на большинство наших домашних животных — крупный рогатый скот, собак, овец, лошадей, голубей, и это лишь некоторые из них, — разумно предположить, что вскоре у нас появится порода пчел, которая почти полностью откажется от естественного роения и посвятит всю свою деятельность сбору меда и пыльцы.
Но что касается других недостатков, разве разум, осознавший более ясно цель коллективной жизни, не мог бы освободиться от них? Об этих недостатках, которые иногда проистекают из неизвестного внутри улья, а иногда являются лишь следствием роения и его ошибок, можно было бы многое сказать.
Мы приняли участие. Но, судя по тому, что он видел до сих пор, каждый волен признать или отрицать наличие у пчел какого-либо интеллекта. Я не собираюсь их защищать. Мне кажется, что во многих обстоятельствах они демонстрируют понимание, но даже если бы они делали все, что делают, слепо, мое любопытство не уменьшилось бы. Интересно наблюдать, как мозг находит в себе необычайные ресурсы для борьбы с холодом, голодом, смертью, временем, пространством, одиночеством — всеми врагами материи в движении; но то, что существо умудряется поддерживать свою маленькую, сложную и глубокую жизнь, не выходя за рамки инстинкта, не делая ничего, кроме самых обыденных вещей, — это и очень интересно, и очень необычно. Обыденное и чудесное сливаются и приобретают равную ценность, когда занимают свое истинное место в природе. Уже не они, носящие узурпированные имена, а непонятые и необъяснимые должны привлекать наше внимание, оживлять нашу деятельность и придавать новую, более справедливую форму нашим мыслям, нашим чувствам и нашим словам. Мудрость заключается в том, чтобы не цепляться ни за что другое.
Более того, мы едва ли вправе судить, во имя нашего интеллекта, о недостатках пчел. Разве мы не видим среди себя совесть и интеллект, долгое время живущие среди ошибок и недостатков, не замечая их, и еще дольше не исправляющие их?
Если и есть существо, чья судьба, почти органически, призывает его обрести сознание, жить и организовывать общественную жизнь в соответствии с чистым разумом, то это, несомненно, человечество. Однако подумайте, что они с этим делают, и сравните недостатки пчелиного улья с недостатками нашего общества. Если бы мы были пчелами, наблюдающими за людьми, мы были бы крайне удивлены, изучив, например, нелогичную и несправедливую организацию труда в племени существ, которые в остальном казались нам наделенными выдающимся разумом. Мы бы увидели поверхность земли, единственный источник всей общественной жизни, с трудом и недостаточно обрабатываемую двумя или тремя десятыми всего населения; еще одна десятая, совершенно бездельничающая, поглощающая лучшую часть продуктов этого первоначального труда; последние семь десятых, обреченные на вечное состояние полуголода, истощают себя без всякого труда. Отдых в странных и бесплодных занятиях, от которых они никогда не получают выгоды и которые, кажется, лишь усложняют и делают необъяснимым существование праздных. Из этого можно сделать вывод, что разум и моральное чувство этих существ принадлежат к миру, совершенно отличному от нашего, и что они подчиняются принципам, которые мы не надеемся понять. Но давайте не будем дальше рассматривать наши недостатки. В конце концов, они всегда присутствуют в нашем сознании. Правда, будучи присутствующими, они мало чего достигают. Лишь из века в век одно из них поднимается, на мгновение просыпается, издает крик изумления, потягивает ноющую руку, поддерживавшую голову, меняет положение, снова ложится, снова засыпает, пока новая боль, порожденная унылой усталостью отдыха, не пробуждает его.
Учитывая, что эволюция апианцев, или, по крайней мере, апитов, признана, поскольку она более правдоподобна, чем их неизменность, каково же постоянное и общее направление этой эволюции? Она, по-видимому, следует той же кривой, что и наша. Она явно стремится уменьшить усилия, неуверенность и страдания, одновременно увеличивая благополучие, благоприятные возможности и авторитет вида. С этой целью она не колеблется жертвовать индивидом, компенсируя иллюзорную и несчастливую независимость одиночества коллективной силой и счастьем. Кажется, природа, подобно Периклу у Фукидида, считает, что индивиды, даже если они страдают, счастливее в процветающем городе, чем если индивид процветает, в то время как государство приходит в упадок. Она защищает трудолюбивого раба в могущественном городе и оставляет на произвол бесформенных и безымянных врагов, которые населяют каждую минуту времени, каждое движение Вселенной, каждую щель пространства, случайного прохожего без обязанностей в неустойчивом окружении. Сейчас не время обсуждать эту мысль природы и спрашивать, уместно ли человеку следовать ей, но несомненно, что везде, где бесконечная масса позволяет нам постичь проявление идеи, это проявление идет по пути, конец которого нам неизвестен.
Что касается нас, достаточно будет понаблюдать за тем, с какой тщательностью природа стремится сохранить и закрепить в развивающемся мире все, что было.
Преодолев враждебную инерцию материи, она набирает очки с каждой успешной попыткой и, перед лицом неизбежной неудачи, которая последует за такими усилиями, приводит в действие особые и благожелательные законы. Этот прогресс, который трудно отрицать у самых разумных видов, возможно, не имеет иной цели, кроме собственного движения, и не осознает своего предназначения. В любом случае, в мире, где ничто, за исключением нескольких подобных случаев, не указывает на точную волю, весьма примечательно видеть, как некоторые существа так постепенно и непрерывно поднимаются с того самого дня, как мы открыли глаза; и даже если бы пчелы показали нам лишь эту таинственную спираль света во всемогущей ночи, этого было бы достаточно, чтобы не сожалеть о времени, потраченном на изучение их небольших жестов и скромных привычек, столь далеких и в то же время столь близких к нашим великим страстям и гордым судьбам.
Вполне возможно, что все это окажется напрасным, и наша спираль света, подобно пчелиной, лишь осветит себя, чтобы развлечь тьму. Также возможно, что какое-то грандиозное событие, исходящее извне, из другого мира или от какого-то нового явления, внезапно придаст окончательный смысл этим усилиям или окончательно их уничтожит. Однако давайте продолжим свой путь, как будто ничего необычного не произойдет. Мы должны понимать, что если завтра откровение, например, общение с более древней и светлой планетой, перевернет нашу природу, подавит страсти, законы и радикальные истины нашего бытия, то самым мудрым решением будет посвятить весь сегодняшний день изучению этих страстей, этих законов и этих истин, гармонизации их в нашем сознании, оставаясь верными своему предназначению, которое состоит в том, чтобы усмирить и возвысить, на несколько ступеней, внутри себя и вокруг нас, скрытые силы жизни. Вполне возможно, что от этого ничего не останется в новом откровении, но невозможно, чтобы те, кто до конца выполнил миссию, которая по своей сути является миссией человечества, не оказались в первом ряду, чтобы принять это откровение: и даже если бы оно научило их тому, что единственным истинным долгом является безразличие и смирение перед непознаваемым, они лучше других смогли бы понять это окончательное безразличие и смирение и извлечь из них пользу.
И давайте не будем потакать своим мечтам в этом направлении. Пусть возможность всеобщего уничтожения не будет учитываться в наших расчетах, как и чудесное вмешательство случая. До сих пор, несмотря на обещания нашего воображения, мы всегда были предоставлены сами себе и своим собственным ресурсам. Только благодаря нашим самым скромным усилиям мы достигли всего полезного и долговечного на этой земле. Мы вправе ожидать от какого-либо внешнего события лучшего или худшего, но при условии, что это ожидание не будет мешать выполнению наших человеческих задач. И здесь пчёлы снова преподносят нам превосходный урок, как и все уроки природы. Для них действительно имело место невероятное вмешательство. Они, более явно, чем мы, отданы в руки воли, способной уничтожить или изменить их род и преобразовать их судьбы. Тем не менее, они следуют своему первобытному и глубокому долгу. И именно те из них, кто лучше всего исполняет этот долг, лучше всего подготовлены к тому, чтобы извлечь выгоду из сверхъестественного вмешательства, которое сейчас возвышает судьбу их вида. Теперь обнаружить непобедимый долг существа несложно, как может показаться. Его всегда можно прочитать в органе, который его отличает и которому все остальные подчинены. И подобно тому, как на языке, во рту и в желудке пчел написано, что они должны производить мед, так и в наших глазах, ушах, костном мозге, в каждой доле нашей головы, во всей нервной системе нашего тела написано, что мы созданы для того, чтобы преобразовывать то, что мы поглощаем из земных вещей, в особую энергию уникального качества на этой планете. Ни одно существо, насколько мне известно, не создано для того, чтобы производить, как мы, эту странную жидкость, которую мы называем мыслью, интеллектом, пониманием, разумом, душой, духом, умственной силой, добродетелью, благостью, справедливостью, знанием; ибо у нее тысяча имен, хотя у нее всего одна сущность. Все в нас принесено ей в жертву: наши мышцы, наше здоровье, ловкость наших конечностей, равновесие наших телесных функций, спокойствие нашей жизни — все несет постоянно возрастающее бремя ее преобладания.
Это самое драгоценное и самое трудное состояние, в котором материя может быть возвышена. Пламя, жар, свет, сама жизнь, затем инстинкт, более тонкий, чем жизнь, и большинство неуловимых сил, которые венчали мир до нас. Прибыв на место, они побледнели от прикосновения нового аромата.
Мы не знаем, куда он нас поведёт, что он с нами сделает, что мы с ним сделаем. Ему предстоит научить нас, когда он воцарится во всей полноте своей силы.
А пока давайте думать только о том, чтобы отдать ему всё, что он от нас требует, принести ему в жертву всё, что может замедлить его расцвет. Нет сомнения, что это на данный момент первая и самая ясная из наших обязанностей.
Он научит нас и другим обязанностям. Он будет питать и продлевать их так же, как питается сам, подобно тому как вода высот питает и продлевает ручьи равнины в соответствии с таинственной силой своей вершины.
Давайте не будем утруждать себя знанием того, кто получит выгоду от силы, которая таким образом накапливается за наш счёт. Пчёлы не знают, будут ли они есть собранный ими мёд. Мы тоже не знаем, кто получит пользу от духовной силы, которую мы привносим во вселенную. Подобно тому, как женщины перелетают с цветка на цветок, собирая больше меда, чем нужно им и их потомству, так и мы будем переходить из одной реальности в другую, ища все, что может питать это непостижимое пламя, чтобы быть готовыми к любому событию с уверенностью в исполнении нашего органического долга.
Давайте питать его своими чувствами, своими страстями, всем, что мы видим, чувствуем, слышим и осязаем, и его собственной сущностью, которая является идеей, почерпнутой из открытий, опыта и наблюдений, которые он приносит из всего, что посещает. Тогда наступает момент, когда все складывается настолько естественно для разума, подчинившегося доброй воле истинно человеческого долга, что даже подозрение в тщетности его усилий делает пыл его стремления еще яснее, чище, бескорыстнее, независимее и благороднее.
Русский перевод главы «Прогресс вида» из английского перевода книги "Жизнь пчёл" Мориса Метерлинка
Прежде чем закрыть эту книгу — как мы закрыли улей, погрузившись в зимнюю тишину — мне очень хочется ответить на возражение, которое неизменно приводят те, кому мы раскрываем поразительную трудолюбивость и политику пчел. Да, скажут они, это все очень удивительно; но ведь так было всегда. Пчелы на протяжении тысячелетий жили по удивительным законам, но за эти тысячи лет законы не изменились. Тысячи лет они строили свои чудесные соты, к которым мы ничего не можем добавить, от которых ничего не можем отнять, — соты, которые в равной степени объединяют науку химика, геометра, архитектора и инженера; но на саркофагах, на египетских камнях и папирусах мы находим изображения сот, идентичных во всех отношениях. Назовите хоть один факт, который хоть немного покажет прогресс, хотя бы один случай, когда они придумали что-то новое или изменили свой привычный распорядок, и мы с радостью уступим и признаем, что они не только обладают восхитительным чутьем, но и интеллектом, достойным приблизиться к человеческому, достойным разделить неведомую им высшую судьбу, которая ожидает бессознательную и покорную материю.
Этот язык используется не только в светской среде; его применяют энтомологи уровня Кирби и Спенса, чтобы отрицать наличие у пчел интеллекта, за исключением того, который может смутно пробуждаться в узких тюрьмах необычайного, но неизменного инстинкта. «Покажите нам, — говорят они, — хотя бы один случай, когда давление событий вдохновило их, например, на идею заменить воск или прополис глиной или строительным раствором; покажите нам это, и мы признаем их способность к рассуждению».
Этот аргумент, который Романес называет «аргументом, основанным на логической ошибке», и который также можно назвать «ненасытным аргументом», чрезвычайно опасен и, если применить его к человеку, заведёт нас очень далеко. Внимательно изучите его, и вы обнаружите, что он исходит из «простого здравого смысла», который часто бывает столь вреден; того самого «здравого смысла», который ответил Галилею: «Земля не вращается, ибо я вижу, как солнце движется по небу, восходит утром и заходит вечером; и ничто не может возобладать над свидетельством моих глаз». Здравый смысл создаёт прекрасную и необходимую основу для разума; но если за ним не следит высокое беспокойство, всегда готовое напомнить ему, когда того требует случай, о бесконечности его невежества, он превращается в простую рутину низшей стороны нашего интеллекта. Но пчёлы сами ответили на возражение, выдвинутое господами Кирби и Спенсом. Едва эта идея была сформулирована, как другой натуралист, Эндрю Найт, покрыв кору некоторых больных деревьев неким цементом из скипидара и воска, обнаружил, что его пчёлы полностью отказались от сбора прополиса и стали использовать исключительно это неизвестное вещество, которое они быстро опробовали и освоили, обнаружив в больших количествах в готовом виде в окрестностях своего жилища.
И действительно, половина науки и практики пчеловодства состоит в том, чтобы дать волю духу инициативы, присущему пчелам, и предоставить их предприимчивому интеллекту возможности для настоящих открытий и изобретений. Так, например, чтобы помочь в выращивании личинок и нимф, пчеловод рассыпает определенное количество муки рядом с ульем, когда пыльцы мало, а пчелы потребляют ее в огромных количествах. В естественных условиях, в самом сердце своих родных лесов в азиатских долинах, где они, вероятно, существовали задолго до третичной эпохи, пчелы, очевидно, никогда не сталкивались с подобным веществом. И все же, если позаботиться о том, чтобы «приманить» некоторых из них, поместив их на муку, они потрогают ее и оценят, они поймут, что ее свойства более или менее напоминают свойства пыльцы пыльников; они распространят эту информацию. среди своих сестер, и вскоре мы увидим, как каждый собиратель спешит к этой неожиданной, непостижимой пище, которая, согласно их наследственной памяти, неотделима от чашечки цветов, где их полет на протяжении многих веков был роскошно и чувственно встречен.
Чуть более ста лет назад исследования Губера дали первый серьезный толчок нашему изучению пчел и раскрыли элементарные важные истины, которые позволили нам наблюдать за ними с плодотворным результатом. Едва прошло пятьдесят лет с тех пор, как благодаря подвижным сотам и рамкам, изобретенным Дзерзоном и Лангстротом, стало возможным создание рационального, практического пчеловодства, и улей перестал быть неприкосновенным жилищем, где все происходило в тайне, из которой лишь смерть сорвала завесу. И наконец, менее пятидесяти лет прошло с тех пор, как усовершенствования микроскопа и лаборатории энтомолога раскрыли точную тайну основных органов рабочих пчел, самок и самцов. Стоит ли удивляться, что наши знания так же скудны, как и наш опыт? Пчелы существуют много тысяч лет; мы наблюдаем за ними уже десять или двенадцать лет. И если бы удалось доказать, что с момента нашего первого открытия улья в нем ничего не изменилось, имели бы мы право заключить, что ничего не изменилось до нашего первого вопросительного взгляда? Разве мы не знаем, что в эволюции видов столетие — это всего лишь капля дождя, пойманная в водовороте реки, и что тысячелетия пролетают так же быстро по жизни материи Вселенной, как отдельные годы по истории народа?
Однако нет никаких оснований утверждать, что повадки пчел остались неизменными. Если мы рассмотрим их беспристрастным взглядом, не выходя за пределы узкой области, освещенной нашим реальным опытом, мы, наоборот, обнаружим заметные различия. А кто скажет, сколько из них ускользает от нас? Если бы наблюдатель был в сто пятьдесят раз выше нас и примерно в семьсот пятьдесят тысяч раз важнее нас (это соотношение роста и веса, в котором мы находимся по отношению к скромной медоносной мухе), не знал бы нашего языка и обладал бы совершенно иными чувствами, изучая нас, он бы узнал некоторые любопытные материальные преобразования произошли в течение последних двух третей столетия, но это совершенно не позволило бы сформировать какое-либо представление о нашей моральной, социальной, политической, экономической или религиозной эволюции.
Наиболее вероятная из всех научных гипотез позволит нам в ближайшее время связать нашу домашнюю пчелу с великим племенем «Apiens», которое включает в себя всех диких пчел, и где, вероятно, обитают ее предки. Тогда мы увидим физиологические, социальные, экономические, промышленные и архитектурные преобразования, более необычные, чем те, которые произошли в ходе нашей человеческой
эволюции. Но пока мы ограничимся нашей домашней пчелой в собственном роде. Из них известно
шестнадцать довольно различных видов; но, по сути, независимо от того, рассматриваем ли мы Apis Dorsata, самую крупную из известных нам, или Apis Florea, самую маленькую, насекомое всегда остается точно таким же, за исключением незначительных изменений, вызванных климатом и условиями, к которым ему пришлось адаптироваться.*
*Научная классификация домашней пчелы выглядит следующим образом:
Класс ....... Насекомые
Отряд ....... Перепончатокрылые
Семейство ....... Apida[
Род ....... Apig
Вид....... Меллифика
Термин «Mellifica» относится к классификации Линнея. Он не самый удачный, поскольку все представители семейства Apidae, за исключением, возможно, некоторых паразитов, производят мед. Скополи использует термин «Cerifera»; Реомюр — «Domestica»; Жоффруа — «Gregaria».Итальянская пчела Apis Ligustica — это еще один вид пчел рода Mellifica.
Разница между этими различными видами едва ли больше, чем между англичанином и русским, японцем и европейцем. Поэтому в этих предварительных замечаниях мы ограничимся тем, что действительно находится в пределах досягаемости нашего зрения, отказываясь от помощи гипотез, какими бы вероятными или неоспоримыми они ни казались. Мы не будем упоминать факты, которые не поддаются немедленному доказательству; и о таких фактах мы лишь кратко упомянем некоторые из наиболее значимых.
Рассмотрим прежде всего самое важное и радикальное улучшение, которое в случае с человеком потребовало бы колоссальных усилий: внешнюю защиту общества.
Пчелы, в отличие от нас, не живут в городах, открытых небу и подверженных капризам дождя и бури, а в городах, полностью покрытых защитной оболочкой. Однако в естественных условиях, в идеальном климате, это не так. Если бы они следовали только своему инстинкту, они бы строили свои соты на открытом воздухе. В Индии Apis Dorsata не будет спешить искать дупла деревьев или отверстия в скалах. Рой будет висеть на изгибе ветки; соты будут удлиняться, королева будет откладывать яйца, запасаться провизией, не имея укрытия, кроме того, которое обеспечивают тела самих рабочих пчел. Наши северные пчелы иногда возвращались к этому инстинкту под обманчивым влиянием слишком мягкого неба; и рои были обнаружены живущими в самом сердце куста. Но даже в Индии результат этой привычки, которая кажется врожденной, отнюдь не благоприятен. Такое значительное число рабочих пчел вынуждено оставаться на одном месте, занимаясь исключительно поддержанием тепла, необходимого для лепки воска и выращивания расплода, что пчела Apis Dorsata, свисающая таким образом с ветвей, строит всего одну соту; тогда как при наличии даже самого небольшого укрытия она возводит четыре, пять или более, что пропорционально увеличивает процветание и численность колонии. И действительно, мы видим, что все виды пчел, обитающие в холодных и умеренных регионах, отказались от этого примитивного метода. Разумная инициатива насекомого, очевидно, получила одобрение естественного отбора, который позволил пережить наши зимы только самым многочисленным и лучше всего защищенным группам.
Таким образом, то, что было всего лишь идеей, противостоящей инстинкту, постепенно превратилось в инстинктивную привычку. Но тем не менее верно и то, что, отказавшись от столь дорогого им обширного света природы и ища убежище в укромном дупле дерева или пещере, пчёлы последовали за поначалу дерзкой идеей, основанной, вероятно, на наблюдениях, опыте и рассуждениях. И эту идею можно почти с уверенностью сказать, что она была столь же важна для судьбы домашней пчелы, как изобретение огня для судьбы человека.
Этот великий прогресс, от этого не менее актуальный, поскольку он был наследственным и древним, сопровождался бесконечным множеством деталей, доказывающих, что трудолюбие и даже политика улья не кристаллизовались в нерушимые формулы. Мы уже упоминали разумную замену пыльцы мукой и прополиса искусственным цементом. Мы видели, с каким мастерством пчелы приспосабливаются к порой сбивающим с толку жилищам, в которые их заносят, и с удивительной ловкостью, с которой они используют соты из восковой основы. Они проявляют необычайную изобретательность в обращении с этими чудесными сотами, которые так странно полезны, и все же неполны. По сути, они идут навстречу человеку. Представим, что на протяжении веков мы строили города не из камней, кирпичей и извести, а из какого-то податливого вещества, мучительно выделяемого специальными органами нашего тела. Однажды всемогущее существо помещает нас в центр сказочного города. Мы понимаем, что он сделан из вещества, подобного тому, которое выделяем мы, но, что касается остального, это сон, в котором все логичное настолько искажено, настолько упрощено и, так сказать, сконцентрировано, что это почти более сбивает с толку, чем если бы оно было бессвязным. Наш привычный план там; фактически, мы находим все, что у нас было.
Ожидалось, но всё было скреплено какой-то предшествующей силой, которая, казалось, сокрушила это, затормозила и помешала завершению. Дома, высота которых должна достигать четырёх-пяти ярдов, — это лишь самые незначительные выступы, которые мы можем покрыть двумя руками. Тысячи стен обозначены знаками, которые сразу же намекают на их план и материал. В других местах есть заметные отклонения, которые необходимо исправить; щели, которые нужно заполнить и гармонично соединить с остальными, огромные поверхности, которые неустойчивы и потребуют поддержки. Предприятие обнадеживающее, но полное трудностей и опасностей. Кажется, оно было задумано каким-то верховным разумом, способным предвидеть большинство наших желаний, но неуклюже их осуществившим, сдерживаемым собственными масштабами. Поэтому мы должны распутать то, что сейчас скрыто, мы должны развить малейшие замыслы сверхъестественного дарителя; мы должны построить за несколько дней то, на что обычно у нас ушли бы годы; мы должны отказаться от органических привычек и коренным образом изменить наши методы труда. Несомненно, что все внимание, которое человек мог бы уделить решению возникающих проблем, не было бы лишним, как и использование в полной мере помощи, оказанной таким образом великолепным провидением. И все же именно этим, более или менее, занимаются пчелы в наших
современных ульях.*
*Поскольку мы сейчас рассматриваем строение пчелы, заметим попутно одну странную особенность Apis Florea. Некоторые стенки ее ячеек у самцов имеют цилиндрическую, а не шестиугольную форму. По-видимому, ей еще не удалось перейти от одной формы к другой и окончательно освоить лучшую.
Я уже говорил, что даже политика пчел, вероятно, подвержена изменениям. Этот момент самый неясный и труднее всего проверить. Я не буду останавливаться на различных методах обращения с матками или законах роения, свойственных обитателям каждого улья и, по-видимому, передающихся из поколения в поколение и т. д.; но наряду с этими недостаточно установленными фактами существуют и другие, настолько точные и неизменные, что доказывают: не все расы домашних пчел достигли одинаковой степени политической цивилизации, и что среди некоторых из них общественный дух все еще прокладывает себе путь, ища, возможно, другое решение королевской проблемы. Сирийская пчела, например, обычно выращивает 120 маток, а часто и больше, тогда как наша Apis Mellifica выращивает максимум десять или двенадцать. Чешир рассказывает о сирийском улье, ничем не отличающемся от других, где было обнаружено 120 мертвых маток-маток и 90 живых, неповрежденных маток. Это может быть отправной или конечной точкой странной социальной эволюции, которую было бы интересно изучить более тщательно. Можно добавить, что в отношении выращивания маток кипрская пчела приближается к сирийской. И наконец, есть еще один факт, который еще яснее доказывает, что обычаи и разумная организация улья не являются результатом примитивного импульса, механически следовавшегося в разные эпохи и климатические условия, а дух, управляющий этой маленькой республикой, в той же степени способен замечать новые условия и использовать их наилучшим образом, как в давние времена он был способен противостоять опасностям, которые его окружали. Перевезите нашу черную пчелу в Калифорнию или Австралию, и ее привычки полностью изменятся. Обнаружение того, что лето — это Вечно цветущая и обильно цветущая, через год-два она будет довольна жизнью изо дня в день, собирая достаточно меда и пыльцы для ежедневного потребления; и, вдумчиво наблюдая за тем, как эти новые черты преобладают над наследственным опытом, она перестанет готовиться к зиме.* Фактически, для того чтобы стимулировать ее активность, становится необходимым систематически лишать ее плодов ее труда.
Бухнер приводит аналогичный факт. На Барбадосе пчелы, чьи ульи находятся посреди сахарных заводов, где они круглый год находят в изобилии сахар, полностью прекращают посещать цветы.
Вот и всё, что мы можем видеть собственными глазами. Следует признать, что мы упомянули некоторые любопытные факты, которые никоим образом не подтверждают теорию о том, что всякий разум заморожен, каждое будущее четко определено, за исключением только разума и будущего человека.
Но если мы на мгновение примем гипотезу эволюции, зрелище расширится, и её неопределённый, грандиозный свет вскоре достигнет наших собственных судеб. Тот, кто внимательно присмотрится, вряд ли сможет отрицать, даже если это и не очевидно, наличие в природе воли, которая стремится поднять часть материи до более тонкого и, возможно, лучшего состояния и постепенно проникнуть в её субстанцию таинственной жидкостью, которую мы сначала называем жизнью, затем инстинктом и, наконец, интеллектом; воли, которая, с неизвестной нам целью, организует, укрепляет и облегчает существование всего сущего. Не может быть никакой уверенности, и всё же многие примеры позволяют нам предположить, что, если бы была возможна реальная оценка, количество материи, поднявшейся с момента своего зарождения, постоянно увеличивалось бы. Хрупкое замечание, признаю, но единственное, которое мы можем сделать о скрытой силе, которая нами ведёт; И это многое значит в мире, где уверенность в жизни, пока нас не постигнет уверенность в обратном, должна оставаться первостепенной нашей обязанностью, даже когда сама жизнь не дарит нам никакой обнадеживающей ясности.
Я знаю все аргументы против теории эволюции. В её пользу есть многочисленные доказательства и весьма убедительные доводы, которые, однако, не внушают неопровержимой веры. Мы должны остерегаться безоговорочного подчинения господствующим истинам нашего времени. Через сто лет многие главы книги, проникнутой сегодня этой истиной, покажутся нам такими же древними, как философские труды XVIII века, полные слишком совершенного и несуществующего человека, или как многие работы XVII века, ценность которых снижается из-за представления о суровом и узком боге.
Тем не менее, когда невозможно узнать, какова истина в каком-либо вопросе, целесообразно принять гипотезу, которая наиболее убедительно апеллирует к человеческому разуму в тот период, когда мы появились на свет. Вероятно, она окажется ложной; но пока мы верим в её истинность, она будет служить полезной цели, восстанавливая Наша смелость и стимулирующие исследования в новом направлении. На первый взгляд, возможно, было бы мудрее, вместо того чтобы выдвигать эти остроумные предположения, просто сказать глубокую истину: мы не знаем. Но эта истина была бы полезна только в том случае, если
бы было написано, что мы никогда не узнаем. Между тем, она вызвала бы в нас состояние застоя, более пагубное, чем самые досадные иллюзии. Мы устроены так, что ничто не продвигает нас дальше и не поднимает выше, чем скачки, совершаемые нашими ошибками. По сути, мы обязаны тем немногим, что узнали, гипотезам, которые всегда были опасными и часто абсурдными, и, как правило, менее осмотрительными, чем сегодня. Возможно, они были неразумны, но они поддерживали пыл к исследованиям. Для путешественника, дрожащего от холода, который достигает человеческой гостиницы, мало что значит, слепой он или очень старый, рядом с кем он сидит, кто охраняет очаг. Пока горел огонь, за которым он наблюдал, он сделал все, что мог. Хорошо бы нам передать этот пыл не в том виде, в каком мы его получили, а приумножив его сами; и ничто не укрепит его больше, чем эта гипотеза эволюции, которая подталкивает нас с постоянно возрастающей строгостью и рвением подвергать сомнению все, что существует на поверхности Земли и в ее недрах, в глубинах моря и на просторах неба. Отвергнем ее, и что мы сможем ей противопоставить, что мы сможем поставить ей на место? Есть лишь громкое признание научного невежества, осознающее свое незнание – но это обычно вяло и рассчитано на подавление любопытства, более необходимого человеку, чем мудрость, – или гипотеза неизменности видов и божественного творения, которая менее доказуема, чем другая, навсегда исключает живые элементы проблемы и ничего не объясняет.
Известно около 4500 разновидностей диких пчел. Едва ли нужно говорить, что мы не будем рассматривать этот список. Возможно, когда-нибудь глубокое исследование, тщательные эксперименты и наблюдения, доселе неизвестные, которые потребовали бы не одной жизни, прольют решающий свет на историю эволюции пчел. Все, что мы можем сделать сейчас, это войти в эту завуалированную область предположений и, отбросив все позитивные утверждения, попытаться проследить за племенем перепончатокрылых в их прогрессе к более разумному существованию, к большей безопасности и комфорту, слегка указывая на основные черты этого восхождения, растянувшегося на многие тысячи лет. Речь идет уже об одном племени: о «Apiens», чьи основные характеристики настолько отчетливы и хорошо выражены, что склонен считать всех его членов одним общим предком.*
*Важно, чтобы термины, которые мы будем последовательно использовать, придерживаясь классификации г-на Эмиля Бланшара, — «APIENS, APIDAE и APITAE», — не путались. Триба Apiens включает все семейства пчел. Apidae составляют первое из этих семейств и подразделяются на три группы: Meliponae, Apitae и Bombi (шмельные пчелы). И, наконец, Apitae включают все различные разновидности наших домашних пчел.
Ученики Дарвина, в том числе Герман Мюллер, рассматривали маленькую дикую пчелу как... Прозопис, встречающийся по всей Вселенной, является фактическим представителем первобытной пчелы, от которой произошли все известные нам сегодня пчелы.
Несчастная пчела Prosopis находится примерно в том же отношении к обитателям наших ульев, что и пещерные жители к счастливчикам, живущим в наших больших городах. Вы, вероятно, не раз видели, как она порхает в кустах, в безлюдном уголке вашего сада, не осознавая, что бездумно наблюдали за почтенным предком, которому мы, вероятно, обязаны большей частью наших цветов и фруктов (ведь, по оценкам, более ста тысяч видов растений исчезли бы, если бы пчелы их не посещали), и, возможно, даже нашей цивилизацией, ибо в этих тайнах все переплетается. Она проворна и привлекательна, наиболее распространенный во Франции сорт отличается элегантными белыми пятнами на черном фоне. Но за этой элегантностью скрывается невообразимая нищета. Она живет в условиях голода. Она почти голая, в то время как ее сестры – это папа в теплой и роскошной шерсти. У неё нет, в отличие от апид, корзинок для сбора пыльцы, ни пучка пыльцы, как у андрен, ни брюшной щетки, как у гастрилегид. Её крошечные когти с трудом собирают пыльцу с чашечек, которую она должна проглотить, чтобы отнести обратно в своё логово. У неё нет никаких инструментов, кроме языка, рта и когтей; но её язык слишком короткий, ноги слабые, а челюсти безвольные. Неспособная производить воск, сверлить отверстия в дереве или копать землю, она выкапывает неуклюжие галереи в нежной сердцевине сухих ягод; возводит несколько неуклюжих ячеек, хранит в них немного пищи для потомства, которого она никогда не увидит; а затем, выполнив эту свою жалкую задачу, которая ведет её неизвестно куда и о цели которой мы не менее ничего не знаем, она уходит и умирает в углу, так же одиноко, как и жила.
Мы рассмотрим множество промежуточных видов, у которых можно наблюдать постепенное удлинение языка, позволяющее извлекать больше нектара из чашечек венчиков, а также зарождение и последующее развитие аппарата для сбора пыльцы — волосков, пучков, щетинок на голени, на лапке и брюшке. а также окрепшие когти и челюсти, сформировавшиеся полезные выделения и гений, управляющий строительством жилищ, стремящийся к необычайному совершенству во всех направлениях и находящий его. Для такого исследования потребовался бы целый том. Я лишь кратко изложу одну главу, меньше главы, страницу, которая покажет, как нерешительные усилия воли к жизни и счастью приводят к рождению, развитию и утверждению социального интеллекта.
Мы видели, как несчастная Прозопис молча несла свою одинокую судьбу посреди этой огромной вселенной, наполненной ужасающими силами. Некоторые из её сестёр, принадлежащие к видам, уже более искусным и лучше оснащённым орудиями труда, таким как хорошо одетые Коллеты или удивительный резчик розовых лепестков, Мегахиль Центункулярис, живут в не менее глубокой изоляции; и если вдруг какое-либо существо прикрепится к ним и разделит с ними жилище, оно окажется либо врагом, либо, чаще всего, паразитом.
Ведь мир пчел населен призраками, более странными, чем наш собственный; и многие из них Таким образом, у вида появится своего рода таинственный и бездействующий двойник, в точности похожий на выбранную им жертву, за исключением того, что его исконная праздность привела к тому, что он постепенно утратил одно за другим свои орудия труда, и что он существует исключительно за счет рабочего типа своей расы.*
*Например, шмелишки паразитируют на пситирах, а стелиты живут на антидиях. «Что касается частого совпадения паразита с его жертвой», — М. Дж. Перес совершенно справедливо замечает в своей книге «Пчёлы»: «Необходимо признать, что два рода — это лишь разные формы одного типа, и они связаны друг с другом теснейшим родством. И для натуралистов, верящих в теорию эволюции, эта связь не является чисто идеальной, а реальной. Паразитический род следует рассматривать как всего лишь ветвь рода, занимающегося поиском пищи, утратившего свои органы поиска пищи из-за адаптации к паразитическому образу жизни».
Однако среди пчел, которых несколько произвольно называют «одиночными апидами», социальный инстинкт уже тлеет, подобно пламени, подавленному подавляющей тяжестью материи, которая душит всю первобытную жизнь. И тут и там, в неожиданных направлениях, словно проводя разведку, с робкими, а иногда и фантастическими вспышками, он преодолеет угнетающую его массу, костер, который когда-нибудь подпитает его триумф.
Если в этом мире все вещи состоят из материи, то это, несомненно, самое нематериальное ее движение. Необходим переход от неустойчивой, эгоистичной и неполной жизни к жизни, которая будет братской, немного более уверенной, немного более счастливой. В идеале дух должен объединить то, что в теле фактически разделено; индивид должен пожертвовать собой ради человечества и заменить видимые вещи тем, что невидимо. Стоит ли удивляться, что пчелы с первого взгляда не понимают того, что мы, находящиеся в привилегированном положении, откуда инстинкт излучается со всех сторон в наше сознание? И любопытно, почти трогательно наблюдать, как новая идея сначала прокладывает себе путь во тьме, которая окутывает все живое на этой земле. Она возникает из материи, она еще вполне материальна. Это холод, голод, страх, превращенные в нечто, пока не имеющее формы. Она смутно ползет вокруг великих опасностей, вокруг долгих ночей, приближения зимы, неоднозначного сна, который почти смерть…
Ксилокопа — это сильные пчёлы, которые строят свои гнезда в сухой древесине. Их жизнь всегда одиночная. Однако к концу лета некоторые особи определённого вида, Xylocopa Cyanescens, могут собираться вместе, дрожа от холода, на стебле асфоделя, чтобы провести зиму сообща. Среди ксилокопа это запоздалое братство является исключением, но среди цератиновых, которые являются их ближайшими родственниками, оно стало постоянной привычкой. Идея зарождается. Она тут же останавливается; и до сих пор среди ксилокопа ей не удалось выйти за пределы этой первой, малоизвестной линии любви.
Среди других пчел рода Apiens эта идея ощупывания принимает иные формы. Пчелы-строители, обитающие в сараях, дазиподы и галикты, роющие норы в земле, объединяются в большие колонии для строительства своих гнезд. Но это иллюзорная толпа, состоящая из отдельных особей, не обладающих взаимопониманием и не действующих сообща. Каждая из них глубоко изолирована среди множества и строит жилище только для себя, не обращая внимания на соседа. «Они, — замечает г-н Перес, — всего лишь скопление отдельных особей, объединенных схожими вкусами и привычками, но скрупулезно соблюдающих принцип «каждый сам за себя»; по сути, это просто толпа рабочих, напоминающая рой улья только по численности и рвению. Такие собрания просто являются результатом большого количества особей, населяющих одну и ту же местность».
Но когда мы доходим до панурги, которые являются родственниками дазипод, внезапно проливается луч света, открывающий зарождение нового чувства в этой случайной толпе. Они собираются так же, как и другие, и каждая роет свои собственные подземные камеры; но вход общий для всех, как и галерея, ведущая от поверхности земли к различным ячейкам. «И таким образом, — добавляет г-н Перес, — что касается работы ячеек, каждая пчела действует так, как будто она одна; но все одинаково используют галерею, ведущую к ячейкам, так что множество пчел извлекает выгоду из труда отдельной особи и экономит время и силы, необходимые для строительства отдельных галерей. Было бы интересно выяснить, не выполняется ли эта предварительная работа совместно, по очереди самками, сменяющими друг друга».
Как бы то ни было, братская идея пробила стену, разделявшую два мира.Оно уже не дикое и неузнаваемое, вырванное из тисков холодом и голодом или страхом смерти; им движет активная жизнь. Но оно снова останавливается; и в этом случае дальше не продвигается. Неважно, оно не теряет мужества; оно будет искать другие пути. Оно входит в среду смиренной пчелы и, созревая там, воплощается в другой атмосфере и совершает свои первые решающие чудеса.
Шмели, эти большие, мохнатые, шумные создания, которых мы все так хорошо знаем, такие безобидные, несмотря на кажущуюся свирепость, поначалу ведут одиночный образ жизни. В начале марта оплодотворенная самка, пережившая зиму, начинает строить гнездо, либо под землей, либо в кустах, в зависимости от вида, к которому она принадлежит.Она одна в мире, посреди пробуждающейся весны. Она выбирает место, расчищает его, выкапывает и покрывает ковром. Затем она возводит свои несколько бесформенные восковые ячейки, хранит в них мед и пыльцу, откладывает и высиживает яйца, ухаживает за личинками, которые оживают, и вскоре ее окружает стая дочерей, которые помогают ей во всех ее трудах, внутри гнезда и снаружи, в то время как некоторые из них вскоре начинают откладывать яйца. Конструкция ячеек улучшается; колония растет, комфорт возрастает. Основательница по-прежнему остается ее душой, ее главной матерью, и теперь она возглавляет царство, которое могло бы служить образцом для царства нашей медоносной пчелы. Но образец все еще находится в шероховатости.
Процветание шмелей никогда не превышает определённого предела, их законы плохо определены и плохо соблюдаются, примитивный каннибализм и детоубийство периодически повторяются, архитектура бесформенна и влечет за собой большие потери материалов; но главное различие между двумя городами заключается в том, что один вечен, а другой эфемерен. Ибо, действительно, город шмелей погибнет осенью; его триста или четыреста жителей умрут, не оставив следов своего пребывания или своих усилий; и выживет лишь одна самка, которая следующей весной, в том же одиночестве и бедности, что и её мать до неё, возобновит ту же бесполезную работу. Однако теперь эта идея осознала свою силу. Среди шмелей она не выходит за рамки того, что мы указали, но, оставаясь верной своим привычкам и следуя своему обычному распорядку, она немедленно претерпит своего рода неутомимый метемпсихоз и переродится, дрожа от последнего триумфа, став теперь всемогущей и почти совершенной, в другой группе, предпоследней из этой расы, той, которая непосредственно предшествует нашей домашней пчеле, где она достигает своего венца; группе Meliponitae, которая включает тропических Meliponae и Trigonae.
Здесь организация такая же полная, как и в наших ульях. Есть единственная мать, есть стерильные рабочие пчелы и самцы. Некоторые детали даже кажутся лучше продуманными. Самцы, например, не совсем бездельничают; они выделяют воск. Вход в улей охраняется более тщательно; у него есть дверца, которую можно закрыть в холодные ночи, а в теплые ночи своего
рода занавес пропускает воздух.
Но республика менее сильна, жизнь в целом менее обеспечена, процветание более ограничено, чем у наших пчел; и везде, где их вводят, мелипониты, как правило, исчезают перед ними. В обеих расах идея братства претерпела одинаковое и великолепное развитие, за исключением одного момента, где она не достигает большего прогресса среди мелипонит, чем среди ограниченного потомства шмелевых пчел. В механической организации распределенного труда, в точной экономии усилий; короче говоря, в архитектуре города, они демонстрируют явную неполноценность. По этому поводу мне достаточно сослаться на то, что я сказал в разделе 42 этой книги, добавив, что, в то время как в ульях наших Апит все ячейки одинаково доступны для выращивания расплода и хранения провизии и существуют столько же, сколько сам город, у мелипонит они служат только одной из этих целей, а ячейки, используемые в качестве колыбелей для нимф, уничтожаются после того, как они вылупились.*
*Неизвестно, строго ли соблюдается принцип единственной королевской власти, или материнства, среди мелипонит. Бланшар справедливо замечает, что, поскольку у них нет жала и, следовательно, они менее склонны, чем матери наших пчел, убивать друг друга, несколько маток, вероятно, будут жить вместе в одном улье. Но до сих пор достичь уверенности в этом вопросе было невозможно из-за большого сходства между матками и рабочими пчелами, а также из-за невозможности разведения мелипонит в нашем климате.
Таким образом, именно в наших домашних пчелах идея, о движениях которых мы дали лишь поверхностную и неполную картину, обретает свою наиболее совершенную форму. Зафиксированы ли эти движения окончательно и навсегда в каждом из этих видов, и существует ли связующая нить лишь в нашем воображении? Не будем слишком торопиться создавать систему в этой малоизученной области. Пусть наши выводы будут лишь предварительными, и предпочтительно такими, которые вселяют наибольшую надежду, ибо, если бы нам пришлось сделать выбор, изредка появлялись бы проблески, указывающие на то, что наиболее желаемые нами выводы окажутся верными. Кроме того, не будем забывать, что наше невежество все еще глубоко. Мы только учимся открывать глаза. Тысячи экспериментов, которые можно было бы провести, еще даже не были опробованы. Если бы, например, прозопы были заключены в темницу и вынуждены сосуществовать со своими сородичами, преодолели бы они со временем железный барьер полного одиночества и удовлетворились бы общей жизнью дазипод или же проявили бы братское стремление панурги? А если бы мы наложили на панурги ненормальные условия, превратились бы они, в свою очередь, из общего коридора в общие клетки? Если бы матерей шмелей заставили вместе впадать в спячку, пришли бы они к взаимопониманию, к взаимному разделению труда? Предлагали ли мелипонитам соты из воска для основы? Приняли бы они их, стали бы они ими пользоваться, приспособили бы свои привычки к этой необычной структуре? Эти вопросы мы задаем очень маленьким существам; и все же они содержат в себе величайшее слово наших самых сокровенных тайн. Мы не можем ответить на них, ибо наш опыт восходит лишь ко вчерашнему дню. Начиная с Реомюра, прошло около ста пятидесяти лет с тех пор, как впервые Реомюр был знаком лишь с немногими из них; с тех пор мы наблюдали еще нескольких; но сотни, а может быть, и тысячи, до сих пор были замечены лишь поспешными и невежественными путешественниками. Повадки тех, которые нам известны, не претерпели никаких изменений с тех пор, как автор «Мемуаров» опубликовал свой ценный труд; и шмели, все покрытые золотой пылью и сияющие, как восхитительный шепот солнца, которые в 1730 году объедались медом в садах Шарантона, были абсолютно идентичны тем, которые завтра, когда вернется апрель, будут жужжать в лесах Венсенна, всего в нескольких метрах от них. Однако от времен Реомюра до наших дней прошло лишь мгновение; и множество человеческих жизней, расположенных в ряд, составляют лишь секунду в истории мысли природы.
Хотя идея о том, что наши глаза следили за пчелами, достигает своего высшего выражения в наших домашних пчелах, из этого не следует делать вывод, что улей безупречен. Существует один шедевр, шестиугольная ячейка, которая прикасается к абсолютному совершенству — совершенству, которое все гении мира, если бы они собрались на совещании, никоим образом не смогли бы превзойти. Ни одно живое существо, даже человек, не достигло в центре своей сферы того, чего достигла пчела в своей; и если бы кто-то из другого мира спустился на землю и попросил у нее самое совершенное творение логики жизни, нам пришлось бы предложить скромные медовые соты.
Однако этот уровень совершенства не сохраняется на протяжении всего процесса. Мы уже рассмотрели несколько недостатков и изъянов, порой очевидных, а порой загадочных.
К ним относятся губительное избыток и бездействие самцов, партеногенез, опасности брачного полета, чрезмерное роение, отсутствие сострадания и почти чудовищная жертвенность отдельного особи обществу. К этому следует добавить странную склонность к накоплению огромных масс пыльцы, намного превышающих их потребности; ведь пыльца, быстро прогоркая и затвердевая, загромождает поверхность сот; кроме того, длительный бесплодный период между датой первого роения и оплодотворением второй матки и т. д.
Из этих недостатков самый серьезный, единственный, который в нашем климате неизменно приводит к гибели пчел, — это многократное роение. Но здесь следует помнить, что естественный отбор домашних пчел на протяжении тысячелетий сдерживался человеком. От египтянина времен фараона до крестьянина наших дней пчеловод всегда действовал вопреки желаниям и преимуществам рода. Наиболее процветающими являются те ульи, которые выпускают только один рой после начала лета. Они выполнили свои материнские обязанности, обеспечили поддержание численности пчелиного поголовья и необходимое обновление маток; они гарантировали будущее роя, который, будучи преждевременным и многочисленным, успевает построить прочные и хорошо защищенные жилища до наступления осени. Если бы их оставили в покое, очевидно, что только эти ульи и их отростки пережили бы суровую зиму, которая почти всегда уничтожила бы колонии, движимые другими инстинктами; И закон ограниченного роения, следовательно, постепенно утвердился бы в наших северных породах. Но именно эти благоразумные, богатые, акклиматизированные ульи человек всегда уничтожал, чтобы завладеть их сокровищами. Он позволял выживать только самым слабым колониям; выродившимся особям, вторичным или третичным роям, у которых едва хватает пищи на зиму, или чьи скудные запасы он, возможно, пополнит несколькими каплями меда. В результате, вероятно, порода ослабла, склонность к чрезмерному роению развилась по наследству, и сегодня почти все наши пчелы, особенно черные, роятся слишком часто. Уже несколько лет новые методы «передвижного» пчеловодства в некоторой степени помогают исправить эту опасную привычку; И если задуматься о том, как быстро искусственный отбор воздействует на большинство наших домашних животных, таких как волы, собаки, голуби, овцы и лошади, то можно предположить, что вскоре у нас появится порода пчел, которая полностью откажется от естественного роения и посвятит всю свою деятельность сбору меда и пыльцы.
Но что касается других недостатков: разве разум, обладающий более ясным пониманием цели общей жизни, не мог бы освободиться от них? Многое можно было бы сказать об этих недостатках, которые проистекают то из того, что нам неизвестно в улье, то из роения и вытекающих из него ошибок, в которых мы отчасти виноваты. Но пусть каждый судит сам, и, увидев, что было прежде, пусть признает или отрицает наличие у пчел разума, как сочтет нужным. Я не горю желанием их защищать. Мне кажется, что во многих случаях они демонстрируют понимание, но мое любопытство не уменьшилось бы, если бы все их действия совершались вслепую.
Интересно наблюдать за мозгом, обладающим необычайными внутренними ресурсами, с помощью которых он может бороться с холодом и голодом, смертью, временем, пространством и одиночеством — всеми врагами материи, которая пробуждается к жизни; но если бы существу удалось сохранить свое небольшое, глубокое и сложное существование, не выходя за рамки инстинкта, не делая ничего, кроме обычного, это тоже было бы очень интересно и необычно. Верните обыденному и чудесному их истинное место в лоне природы, и их ценности изменятся; одно станет равным другому. Мы обнаружим, что их имена узурпированы; и что не они, а вещи, которые мы не можем понять или объяснить, должны привлечь наше внимание, освежить нашу деятельность и придать новую, более справедливую форму нашим мыслям, чувствам и словам. Есть мудрость в том, чтобы ни к чему другому не привязываться.
Более того, наш интеллект не является тем судом, перед которым следует созывать пчел и оценивать их ошибки. Разве мы не видим среди себя, что сознание и интеллект долгое время будут пребывать среди ошибок и недостатков, не замечая их, и еще дольше — не пытаясь их исправить? Если существует существо, к которому его судьба призывает особенно, почти органически, жить и организовывать общую жизнь в соответствии с чистым разумом, то это существо — человек. И все же посмотрите, что он из этого извлекает, сравните ошибки улья с ошибками нашего собственного общества. Как бы мы, например, удивлялись, если бы мы, пчелы, наблюдали за людьми, когда замечали несправедливое, нелогичное распределение труда среди расы существ, которые в других направлениях, кажется, проявляют выдающийся разум! Мы бы обнаружили, что поверхность Земли, единственный источник всей общей жизни, недостаточно и мучительно обрабатывается двумя или тремя десятыми всего населения; мы бы обнаружили, что еще одна десятая часть совершенно бездействует, узурпируя большую долю продуктов этого первого труда; А оставшиеся семь десятых обречены на жизнь в вечном полуголоде, непрестанно изнуряя себя странными и бесплодными усилиями, от которых они никогда не получат выгоды, а лишь сделают жизнь праздных еще более сложной и непонятной. Мы должны заключить, что разум и моральное чувство этих существ должны принадлежать миру, совершенно отличному от нашего, и что они должны подчиняться принципам, безнадежно превосходящим наше понимание. Но давайте не будем продолжать этот обзор наших недостатков. Они всегда присутствуют в наших мыслях, хотя их присутствие мало что дает. Из века в век лишь одно из них на мгновение пробудится от сна и издаст растерянный крик; потянет ноющую руку, поддерживавшую его голову, изменит положение, а затем снова ляжет и заснет, пока новая боль, рожденная от унылой
Если допустить эволюцию Апиенов, или, по крайней мере, Апитов, или считать её более вероятной, чем её неизменное существование, давайте теперь рассмотрим общее, постоянное направление, в котором движется эта эволюция. Кажется, она следует тем же путям, что и мы сами. Она явно стремится уменьшить борьбу, неуверенность и нищету расы, увеличить авторитет и комфорт, а также стимулировать благоприятные возможности. С этой целью она без колебаний пожертвует отдельной личностью, даруя общие силу и счастье в обмен на иллюзорную и печальную независимость одиночества. Как будто Природа придерживается мнения, которое Фукидид приписывает Периклу: а именно, что люди счастливее в лоне процветающего города, даже если они сами страдают, чем когда они процветают в условиях упадка. Она защищает трудолюбивого раба в могущественном городе, в то время как те, у кого нет обязанностей, чья связь с ним лишь шаткая, оказываются брошенными на произвол безымянных, бесформенных врагов, обитающих в мгновениях времени, в движении Вселенной и в глубинах пространства. Сейчас не время обсуждать схему природы или спрашивать себя, хорошо ли человеку следовать ей; но несомненно, что везде, где бесконечная масса позволяет нам уловить видимость идеи, эта видимость идет по пути, конца которому нам неизвестен. Достаточно будет отметить неустанную заботу, с которой природа сохраняет и закрепляет в развивающемся роде все, что было достигнуто благодаря враждебной инерции материи. Она фиксирует каждое счастливое усилие и умудряется сделать так, чтобы мы не знали, какие особые и благожелательные законы противодействуют неизбежному откату. Этот прогресс, существование которого среди самых разумных видов едва ли можно отрицать, возможно, не имеет цели, кроме своего первоначального импульса, и не знает, куда он ведет. Но, по крайней мере, в мире, где ничто, кроме нескольких подобных фактов, не указывает на точную волю, достаточно значимо, что мы видим, как некоторые существа поднимаются таким образом, медленно и непрерывно; и если бы пчелы показали нам только эту таинственную спираль света в всепоглощающей темноте, этого было бы достаточно, чтобы мы не сожалели о времени, которое мы уделили их маленьким жестам и скромным привычкам, которые кажутся такими далекими и в то же время так близки к нашим великим страстям и высокомерным судьбам.
Возможно, все это напрасно; и наша собственная спираль света, не меньше, чем у пчел, зажжена лишь для того, чтобы развлекать тьму. Так же возможно, что какое-то грандиозное событие может внезапно произойти извне, из другого мира, из нового явления, и либо придать этому усилию определенный смысл, либо окончательно его разрушить. Но мы должны продолжать свой путь так, как будто ничего необычного никогда не может с нами случиться.
Если бы мы знали, что завтра какое-то откровение, например, послание с более древней, более светлой планеты, чем наша, уничтожит нашу природу, подавит законы, страсти и радикальные истины нашего бытия, нашим самым мудрым планом все же было бы посвятить весь сегодняшний день изучению этих страстей, этих законов и этих истин, которые должны слиться и согласоваться в нашем сознании; и оставаться верными предначертанной нам судьбе, которая состоит в том, чтобы подавить и в некоторой степени возвысить внутри и вокруг нас скрытые силы жизни.
Возможно, никто из них не переживет нового откровения; но душа тех, кто до конца выполнит миссию, которая в первую очередь является миссией человека, неизбежно окажется в числе первых, кто примет это откровение; и если они поймут из него, что безразличие или смирение перед неизвестным — это истинный долг, они будут лучше подготовлены, чем другие, к пониманию этого окончательного смирения и безразличия, и смогут лучше использовать их во благо.
Но подобных спекуляций вполне можно избежать. Пусть возможность всеобщего уничтожения не затуманивает наше понимание стоящей перед нами задачи; прежде всего, давайте не будем рассчитывать на чудесную помощь случая.
До сих пор, несмотря на обещания нашего воображения, мы всегда были предоставлены сами себе, своим собственным ресурсам. Именно нашим самым скромным усилиям обязаны все полезные и долговечные достижения этой земли.
Мы можем, если захотим, ожидать лучшего или худшего, что может последовать за каким-либо чужеродным событием, но при условии, что такое ожидание не помешает нашей человеческой работе. И здесь пчелы, как всегда, дают превосходный урок. В улье произошло поистине колоссальное вмешательство. Пчелы находятся в руках силы, способной уничтожить или изменить их род, преобразовать их судьбы; их рабство гораздо более определенно, чем наше собственное. И тем не менее, они выполняют свой глубокий и первобытный долг. И именно среди них те, чье послушание долгу наиболее полно, в наибольшей степени способны извлечь выгоду из сверхъестественного вмешательства, которое сегодня изменило судьбу их вида.
И действительно, обнаружить непоколебимый долг существа не так уж сложно, как кажется. Его всегда можно прочитать в отличительных органах, которым все остальные подчинены. И подобно тому, как написано на языке, в желудке и во рту пчелы, что она должна производить мед, так и написано в наших глазах, ушах, нервах, костном мозге, в каждой доле нашей головы, что мы должны создавать мозговое вещество; и нам нет необходимости догадываться о цели, которую это вещество будет служить. Пчелы не знают, будут ли они есть собранный ими мед, как и мы не знаем, кто пожнет плоды мозгового вещества, которое мы создадим, или разумной жидкости, которая исходит из него и распространяется по Вселенной, исчезая с прекращением нашей жизни или сохраняясь после нашей смерти. Подобно тому, как они переходят от цветка к цветку, собирая больше меда, чем им самим и их потомству может понадобиться, давайте же перейдем от одной реальности к другой, ища пищу для непостижимого пламени, и таким образом, будучи уверенными в выполнении своего органического долга, подготовимся к любым невзгодам.
Давайте будем питать это пламя нашими чувствами и страстями, всем, что мы видим и думаем, что слышим и осязаем, его собственной сущностью, которая является идеей, которую оно черпает из открытий, опыта и наблюдений, являющихся результатом каждого его движения.
Тогда настанет время когда для человека, всецело посвятившего себя искреннему исполнению этого простого долга, всё естественным образом начнет обращаться к благу; и тогда даже возникшее подозрение в возможной бесцельности его изнурительных усилий лишь отчетливее выявит сам долг, придавая еще больше чистоты, силы, бескорыстия и свободы тому рвению, с которым он продолжает свои поиски.
AGI и Морис Метерлинк
© Copyright: Владимир Аксайский, 2026
Свидетельство о публикации №226102101470
Свидетельство о публикации №226102101470
Рецензии