Однажды летним днём

Однажды летним днём я шёл по улице, приближаясь к пешеходному переходу, когда из группы перешедших дорогу и идущих навстречу людей вдруг вынырнуло и остановилось передо мной знакомое по прежней работе лицо. Человек широко улыбнулся, вежливо поздоровался, крепко пожал мне руку и, участливо заглядывая мне в глаза, почти на ходу, неожиданно спросил: «Не скучаете?»
 
Этот вопрос не застал меня врасплох, он был мне донельзя понятен.

Год назад, проработав более полувека на предприятии, я уволился, и этот человек у перехода, с которым я практически не пересекался в делах, но нередко сталкивался и здоровался в производственных коридорах, почему-то именно так спросил меня о моём вероятном желании вернуться к прежней работе. Может быть, я был ему симпатичен и моей скромной фигуры ему не хватало в тех нескучных производственных пространствах, в которых мы с ним часто встречались? Не знаю. В тот момент у перехода я отшутился, намекая на твёрдое «нет», и, посмеявшись над шуткой, мы быстро расстались.

В первую зиму после увольнения, я часто гулял по улицам города, и однажды на смотровой площадке над уходящим под лёд Иртышом, сосредоточенно глядя в даль, вдруг осознал то, что и должен был когда-нибудь осознать: до сих пор незнакомое мне состояние внутренней свободы и «непринуждения к труду», в котором я сейчас находился.

Этот «термин» неожиданно и, кажется, независимо от меня самого возник в моём сознании именно там, на смотровой площадке над Большой рекой, и впоследствии я отнёсся к нему критически. Но за этим действительно стояли труд, ответственность, проблемы и стрессы, – всё то, к чему я уже не хотел возвращаться.

…Вечером, перед сном, в который уж раз я задумчиво перелистывал страницы записных книжек Чехова. Многие из этих записей я уже знал почти наизусть. Я всё ещё грезил желанием составить исключительно для себя, по аналогии с уже известными прецедентами, «Цитатник Чехова» из «зацепивших» меня записей в его записных книжках и на отдельных листках, опубликованных в одном из изданий собрания сочинений шестидесятых годов прошлого века, как вдруг неожиданно на последнем листе последней, третьей, его записной книжки, до которого я почему-то ещё не добрался, я прочитал фразу, на которой задержался в тот вечер: «Мы не знаем труда настоящего».

В этой фразе, мне сразу почувствовалась исключительно чеховская интонация, основанная, как мне кажется, именно на расстановке слов. Написанная по-другому, например «Мы не знаем настоящего труда» или как-то иначе, она вряд ли бы меня заинтересовала. Я отнёсся к ней как к случайно найденной максиме.
 
Некоторое время потребовалась на то, чтобы понять, в каком произведении Чехова она прозвучала: в пояснениях и примечаниях в этом издании ссылка на это отсутствовала. Вскоре стало понятным, что дословно, в том виде, в котором она существует в записной книжке, ни в одном из литературных произведений Чехова её нет. Есть что-то похожее по духу в его драме «Три сестры», в которой в первом действии пьесы в диалоге с бароном Тузенбахом одна из сестёр и героинь драмы, Ирина Прозорова, отвечает ему на его признание в любви: «Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трёх сестёр, жизнь не была ещё прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слёзы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд.»

И, действительно: тема труда в диалогах и монологах героев драмы всплывает в ней множество раз, и об этом немало написано:

Ирина (она отмечает день ангела и в этом провинциальном городе, из которого она вместе с сестрами после смерти отца вот уже одиннадцать лет стремится уехать в Москву, работает на телеграфе, чуть позже – в городской управе):

«Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч (это она военному доктору Чебутыкину), я знаю всё. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге…»

Тузенбах (барон, поручик, служит в Армии, влюблён в Ирину, и сейчас, в преддверии завтрака по поводу её именин на квартире сестёр Прозоровых, неожиданно ей откликается):

«Тоска по труду, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь двадцать пять — тридцать лет работать будет уже каждый человек. Каждый!»

Чебутыкин. (военный доктор, служит, когда-то был страстно влюблён в ныне покойную мать сестёр Ольги, Ирины и Маши): «Я не буду работать.»

Тузенбах: «Вы не в счет.»

Соленый (сослуживец барона, штабс-капитан, безнадёжно влюблён в Ирину и тайно и жутко ревнует её к Тузенбаху, которого впоследствии убьёт на дуэли): «Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)»
 
Чебутыкин (смеется): «А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…»

Чуть дальше, во втором действии, из разговора Тузенбаха с Машей (младшей сестрой Ирины, влюблённой в командира стоящей в городе батареи, подполковника Вершинина), читаем:

Тузенбах: «Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подал в отставку.»

Маша: «Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.»

Тузенбах: «Все равно… (Встает.) Я некрасив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем… Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!»

…Читая это, я с удивлением задумываюсь над тем, что персонажи пьесы работают, служат, но почему-то говорят о себе так, что ни дня не работали, что родились от людей, презиравших труд, и горячо убеждают себя или других в том, что человек должен трудиться.

Я начинаю думать над этим противоречием в свете этой чеховской максимы «Мы не знаем труда настоящего». Неважно, что суждения о труде персонажей пьесы и эта во многом загадочная фраза не пересекались во времени (пьеса написана в 1900-м, а фраза в записной книжке – в 1904-м, последнем году жизни Чехова). 
 
В этот вечер что-то удерживает меня от разгадывания ускользающего смысла этой чеховской фразы: я чувствую, что за этим последует поток напыщенных слов о чём-то недостижимом, возвышенном, и ограничиваюсь только догадкой о том, что Чехов говорит о каком-то другом, не обыденном, и, наверное, неведомом нам труде, называя его настоящим. Я что-то нащупываю в этом, но мысленно не могу в это проникнуть. Я думаю, в этой фразе – итог его жизни: от истового, чтобы выжить, мальчишеского стояния за конторкой в таганрогской лавке скрывающегося от кредиторов отца, до последних записей в его записной книжке в апреле-июле девятьсот четвёртого года там, в Баденвейлере. Это ближе к реальности, хотя это тоже – догадки.

…Я откладываю книжку, настаёт время сна, но я чувствую, что мне будет трудно заснуть. Я начинаю думать «по-чеховски»: я не знал труда настоящего, не раскрылся в своих способностях и талантах ведь это потребовало бы от меня методичного труда, убеждённости, ограничений, упорства, эгоизма, равнодушия к близким и времени всей моей жизни, чтобы достичь каких-либо значимых результатов.

Что-то осталось от прежних стремлений и замыслов: иногда я пишу небольшие эссе и заметки и оправдываю себя тем, что многие мысли, чувства, обстоятельства, поступки и положения человека в жизни и окружающем мире давно уж написаны и надо только сесть и внимательно прочитать произведения ушедших в иной мир писателей, чтобы лучше понять человеческую сущность.

Понимание этого успокаивает, но осознание необходимости приложения труда к прочтению проверенных временем книг отрезвляет.
 
И с этими спорными мыслями я засыпаю…

(Изображение: актриса Хейли Этвелл - возможный образ Ирины Прозоровой в представлении автора данной публикации. Фото в свободном доступе в интернете)