Я помню, как всё начиналось, убийца сусликов

Цитирую: «В списке Международного союза охраны природы, опубликованном в 2024 году, крапчатый суслик получил статус - «Находящийся на грани полного уничтожения».

         Когда я это прочитал, был очень удивлён и на меня нахлынули воспоминания. Память у меня пока (тьфу-тьфу) хорошая, я, правда, динозавров не помню, зато смутно помню как мы жили в пещере, хорошо помню как нас возил паровоз, великолепно помню как мы строили коммунизм. Про динозавров не буду, а то совру что-нибудь, ведь мало что помню.

         А про пещерную жизнь немного расскажу.
        Ну, не в пещере мы жили, конечно, но почти. Родился я в Армении и первое время, пока строились дома для офицерского состава, семейные снимали жильё в соседних армянских сёлах, Рядом было два небольших села - Капули и Калали. Там мы и жили, сначала в одном, потом в другом. А жильё нам сдавали в тундырях, это такие армянские хаты. Четыре стены, сложенные из больших камней и сверху плоская крыша. Внутри стены ничем не отделаны были, и чем не пещера? Да, ещё, больше никогда я не видел, чтобы входная дверь на углу была. Не знаю, зачем и почему, может быть в пещеру так и положено?

        Потом мы переехали в нормальный дом в военном городке, но однажды я ещё побывал в таком доме. Мой отец служил политработником и однажды вечером он пошел смотреть, как устроены молодые офицеры, их бытовые условия и прочее. И я за ним увязался. Пошли в село, заходим в тундырь, там четыре солдатских койки, стол посередине, на нём бутылка водки, стакан, какая-то еда и сидит молодой офицер, казах по национальности. Отец мой его спрашивает, мол, по какому поводу выпиваешь? Тот отвечает, что звёздочку обмывает, купил на пилотку. А я в это время увидел в потолке несколько отверстий и у отца спрашиваю, что это? И этот офицер сразу мне объяснил, что когда они ложатся спать, то для того, чтобы выключить лампочку, надо вылезать из-под одеяла, обувать сапоги (пол-то земляной) и идти к выключателю. Поэтому они бросают жребий и проигравший из своего ТТ стреляет в лампочку.
      
      Кстати, потому, что наш полк находился всего в километре от госграницы, офицеры с оружием не расставались. Отец, когда приходил домой убирал пистолет повыше, чтобы я не достал. Но иногда давал мне поиграть (без патронов, естественно), поэтому я до сих пор помню, как разобрать и собрать ТТ (пистолет Тульский-Токарев). Когда я в четыре года научился читать, то в моей библиотеке было четыре книги — Строевой устав, Наставление к пистолету ТТ, Наставление к САУ-100 (самоходная артиллерийская установка) и стихи Агнии Барто на армянском языке.

           Барто мне мама «читала». На армянском она могла только разговаривать, а читать не умела, естественно. Просто она на память (благодаря картинкам) рассказывала мне стихи Барто. Знанием армянского мама всю жизнь пользовалась, на всех рынках, - подходила к армянам и ей сразу огромные скидки были. Я тоже пользовался тем, что знал несколько слов армянских (матерные не буду приводить). Приходили мы, к примеру к друзьям, когда их мамы или бабушки пекли лаваш, который я безумно любил. Я сразу же говорил: «Барев дзес, майрик». В награду сразу же получал лаваш горячий, заодно они мне за щёку нежно трепали: «Вай, Боря джан!». Вот слово спасибо я и тогда не мог выговорить, да и сейчас - тем более. Потом мне подсказали, что надо просто сказать: «Мерси». Многие армяне, кстати, тоже так говорят.

       Кстати, о знании языков. Когда я родился, отец пошёл в село, где был сельсовет, чтобы мне выписали первый мой документ - свидетельство о рождении (как раньше говорили - метрику). Приходит, а девочка, секретарь сельсовета говорит, что я по-русски писать не умею, поэтому сами выписывайте. И у меня свидетельство о рождении выписано почерком моего отца. Единственная ошибка - название села, в котором я якобы родился, написано «Гусанагёг». Отец как слышал, так и написал. У моего младшего брата, который на четыре года младше, то же самое село уже «Гусанагюг» (и почерк не отца). На самом деле оно называется «Гусанагюх».

      Ладно, про пещерный период я почти всё написал. Следующая часть будет немного про паровоз и мою жизнь в России, убийство сусликов и, может быть про строительство коммунизма.

                Про паровоз.

           Пещерный период у меня закончился в пять лет. Отец хотел поступать в академию, но ему отказали, и он уволился из армии. Я не помню, как мы собирались, да и собирать-то нечего было. Мебель у нас вся казённая была, до сих пор помню, на тумбочке сзади была надпись красной краской - срок службы 25 лет и инвентарный номер. Всё имущество помещалось в мамином сундуке, который ей на свадьбу подарили и трёх чемоданах. А вот друзья мне на прощание подарили гильз от патронов всякого калибра целый мешок. Мама потихоньку от меня выбросила, оставила всего несколько штук на память. Я их потом новым друзьям отдал.

        На вокзале в Ленинакане (теперь он Гюмри называется) меня поразила огромная толпа пассажиров с кучей мешков, ящиков. И запомнились носильщики с большими железными тележками, которые бегали по перрону и непрерывно кричали: «Поберегись!». Я до сих пор так говорю, если надо кого-то попросить меня пропустить.

          Когда подъехал поезд «Ереван-Москва», вся эта толпа с мешками ринулась штурмовать все вагоны, кроме двух купейных. Поэтому мы спокойно вошли в своё купе и ещё минут тридцать я наблюдал в окно за тем, как грузились в поезд мешки и ящики. Папа сказал, что в Сочи они все сойдут, едут туда торговать. Так и произошло, кстати. 

         А вот паровоз меня очаровал, пока мы были на вокзале. Какие-же они красавцы! Сами чёрные, колёса огромные, белые с красным, к колёсам приделаны какие-то длинные блестящие штуки, которые туда-сюда ходят. А какие у них гудки! Из окна торчит голова и рука дядьки в чёрной фуражке, а сзади него топка, в которую другой (полуголый) дядька лопатой уголь кидает. А угля за кабиной паровоза целая гора. Как папа сказал, это тендер называется.
Вот только оказалось, что от этого угля могут быть и неприятности. Во время движения в открытые окна время от времени залетал вонючий дым из паровозной трубы, да ещё и с мелкими частицами угля. Так что приходилось выбирать, с какой стороны вагона можно открывать окна, с какой нежелательно. А ещё я на станции видел, как паровозы разворачивают Они заезжают на большой круг, который поворачивается и направляет паровоз в нужную ему сторону.

         В те времена очень много железных дорог были однопутными и для того, чтобы пропустить встречный поезд, надо было заезжать на полустанок, где было два пути и пропускать встречный. И вот по такому пути мы ехали вдоль Чёрного моря, я не отходил от окна, любовался лазурным морем, даже попросил маму на меня надеть матроску (дурачок, пришлось потом 26 лет морскую форму носить). На одном из полустанков, который был практически на пляже, поезд остановился и проводница сказала, что не меньше получаса здесь простоим. И многие мужчины побежали в море окунуться, в том числе и мой отец. Остальные с завистью на них смотрели, потому что в вагонах жарко и душно было. Потом отец долго пытался реанимировать свои наручные часы, которые он в спешке не снял и в них искупался.

       Они потом стали первым механизмом, который я разобрал, чтобы посмотреть его устройство. Кстати, для того, чтобы научиться что-нибудь ремонтировать, я за своё детство много чего разобрал. Часы, радиоприёмники, патефоны, тракторы, комбайны, сеялки - даже всё не упомнить. Зато теперь я могу всё. В девяностые годы помимо своей работы я чинил всю бытовую технику, телевизоры, первые компьютеры. До недавних времён я говорил, что умею всё, кроме трёх вещей - не умею рожать детей и кормить их грудью, и не умею готовить. Теперь я и готовить научился, потому что умерла моя кормилица.
        Паровозы не довелось разбирать. И вот на паровозной тяге, с пересадкой на Тихорецкой мы приближались к цели нашего путешествия, к Сталинграду. Кстати, сейчас на поезде неинтересно ехать, почти всю дорогу со всех сторон однообразный вид - сплошные лесополосы, за которыми ничего не видно. А в те времена, которые я вспоминаю, никаких лесополос практически не было. Если и были, то они были редкие и чахлые. Зато вид был интересный, можно было увидеть, как и где живут люди, чем они занимаются. Видно было едущие автомобили, работающие тракторы и комбайны. А вдоль железной дороги стояли пирамиды снегозащитных щитов. Как мне объяснили, зимой они сплошным забором огораживали пути, чтобы их снегом не замело.

        Сколько времени мы ехали, я не знаю, но думаю, что не меньше трёх суток и, наконец, приехали в Сталинград. Первое, что я увидел  - огромное, красивое здание вокзала. А уж когда вошли внутрь! Я впервые увидел дворец. А как расписаны потолки! Отец куда-то ушел, а мы с мамой, чемоданами и младшим братишкой стояли посреди одного из залов. Я с огромным интересом рассматривал картину на потолке, а потом спросил: «Мама, а зачем на потолке-то нарисовано, ведь неудобно же рассматривать?». Мама посмотрела на потолок и отвечает: «А это для того, чтобы ворам легче было чемоданы воровать.» Только она это сказала, слышим сзади какой-то шум и к нашим ногам падает мужичок и отец с нашими двумя чемоданами подходит. Оказывается, когда он к нам возвращался, то увидел, как этот воришка потихоньку взял чемоданы (пока мы на потолок пялились) и направился к выходу. Естественно, был нокаутирован. Собралась толпа, и если бы не подоспевшие милиционеры, то не знаю, что они бы с ворюгой сделали.

       Через три года, когда мы уже в Сталинграде жили, я специально ездил на вокзал, чтобы хорошенько эти картины рассмотреть.
Ещё мне тогда хорошо запомнились развалины домов практически в центре города. Прошло уже больше десяти лет после Сталинградской битвы, но разрушенных домов немало было. В одном таком мы дня два или три жили у отцовского товарища. Здания вообще-то не было, стояли красные кирпичные остатки стен и вокруг них груда обломков этих кирпичей. А в подвале жили люди. Недалеко было здание мельницы, такое же разрушенное. Его не стали восстанавливать и оно стоит как памятник.

Про паровозы вроде закончил, дальше будут суслики, думаю.

      Из Сталинграда мы поехали (опять же на поезде) к моему дедушке Григорию Фёдоровичу Каменнову. К тому времени он уже пошёл на пенсию и перебрался из леса, где он работал, и когда-то на кордоне меня в казачество принимал, в город Фролово, вместе Мальчиком (конём). Купил там хатёнку на улице Граничной. Так я с турецкой границы переехал на улицу Граничную.
Хатёнкой я не зря назвал, дом был построен по старинному казачьему проекту. Места там не очень лесистые и поэтому на скорую руку строили плетнёвые дома. Стены делали из двух плетней, пространство между ними забивалось глиной. И сам дом обмазывался изнутри и снаружи глиной и белился известью. Крыша у дедушкиного дома была крыта камышом. Хата была небольшая, если мягко сказать. Кухня с печкой, на которой готовили и она же дом обогревала и комната. Дом надо сказать очень тёплый зимой и прохладный летом. Ну, и как положено - окна со деревянными ставнями.

       Помню, я у дедушки спросил, у вас что, тоже диверсанты могут быть? Он удивился, а ему рассказал, что у нас в полку на всех окнах, которые на Турцию смотрят, стоят железные ставни с бойницами, а на всех окнах висят сетки от гранат. Дедушка посмеялся и сказал, что ставни у них для тепла зимой и прохлады летом. А диверсантов давно нет. Хату эту я видел уже почти разобранную, поэтому так подробно знаю её устройство. Через 45 лет после описываемых событий мы с братишкой заехали во Фролово, обошли всех родственников, и, естественно, зашли на улицу нашего детства - Граничную. Дошли до дедушкиного дома и увидели его во всей красе. Новые хозяева похоже, только что построили новый дом, а старый дедушкин стоял почти разобранный, без крыши, одни только плетнёвые стены. Вот тут мы и рассмотрели его конструкцию.

       А во дворе у дедушки был большой сад и огород, конюшня для Мальчика и сарай, где у деда была столярная мастерская. Не знаю, где и когда он обучался столярному мастерству, но в своей мастерской он делал на заказ немудрёную мебель - табуретки, кухонные столы, этажерки, тумбочки и прочее. Даже бочки делал, постоянно возле колодца две-три вымачивались. Я с детства знаю, что деревянные бочки нельзя держать сухими - развалятся. А мне он делал различное оружие, чего только у меня не было! И пистолет, стреляющий горохом, и арбалет, и сабля. Научил меня делать лук, рогатку, свисток из дерева. Подарил мне перочинный нож и показал, как его точить. У меня до сих пор все ножи наточены, терпеть не могу тупые ножи.

        На работу дед устроился в школу имени Горького возчиком. Кстати, во Фролово было всего две школы с номерами (20-я и 51-я) а остальные - именные, имени Маяковского, имени Крупской, имени Горького. Возил для школы, всё, что надо (дрова, уголь и прочее). Я с ним часто по городу катался, заезжали и в школу. Не знал я, конечно, что буду когда-нибудь (всего через девять лет)учиться в этой школе.
       В общем, какое-то время мы все пожили в этом доме. Я, помню, спал на бабушкином сундуке, всё боялся, что с него упаду. В этом сундуке хранились все бабушкины вещи и, когда она его открывала, то долго по всей хате стоял едкий запах нафталина. В этом же сундуке через четверть века после бабушкиной кончины и мой крестик, с которым она меня крестила, нашли. В бумажечке с надписью «Боря». Вообще-то, она нам не бабушка была. Наша бабушка Клава (мама моего отца) умерла когда ему два года было. Умерла от воспаления лёгких в возрасте 25-ти лет. И дедушка взял себе в жёны молодую вдову (с трёхлетним сыном). Отец мой мачеху Прасковью Васильевну маманей называл, естественно, мы - бабушкой. А сын её был моим дядей и крёстным отцом. Так сложилась судьба, что и мой отец, и его сводный брат и бабушка похоронены далеко от родных донских краёв - в крымской земле.

       Что-то я всё дальше от сусликов уезжаю. Через два или три месяца отцу предложили работать парторгом МТС неподалёку от города в хуторе Терновка. Похоже, до сусликов доберусь не так скоро, как мне хотелось, потому что надо объяснить, что такое МТС. Дело в том, что тогда в сельском хозяйстве были государственные предприятия (совхозы), в которые технику давало государство, и колхозы (коллективные хозяйства), которые должны были или покупать технику у государства, или у него же брать её в аренду на время работ. Вот для этого и были организованы машинно-тракторные станции (МТС). А в 1955 году вышло постановление об усилении этих самых МТС руководящими партийными кадрами. Вот тут и подвернулся мой отец - боевой офицер, политработник. Иди, усиливай и улучшай.

         И вот мы всем семейством переехали в хутор Терновку, от города недалеко, на берегу речки Арчеда (река моей первой рыбалки). Поселились мы в посёлке МТС на окраине хутора, рядом с территорией самой станции. Практически сразу я обзавёлся друзьями, практически все мои одногодки или чуть старше. В общем хорошая компания подобралась.

(продолжение следует)