Телоид 24

Утром Павлу сказали, что сердце для Егора готово, и впервые за последние полгода он позволил себе подумать о возвращении домой: представил сына в собственной комнате, школьный рюкзак на стуле и велосипед, который всё это время стоял на балконе со спущенными колёсами.

Егору было тринадцать, и он уже почти не вставал с кровати, потому что воспаление, начавшееся после вроде бы обычной инфекции, разрушило сердечную мышцу быстрее, чем врачи успели назначить лечение. Теперь кровь по его телу прогоняла механическая система, трубки которой уходили под одеяло, а рядом с кроватью постоянно стояли запасные аккумуляторы и тележка с оборудованием для экстренной замены.

Они ждали пересадки сто девять дней.
Сердце, которое собирались поставить Егору, вырастили в этом же медицинском комплексе. Павел знал об этом с самого начала, поскольку при постановке в очередь ему предложили два варианта: ждать обычного донора или согласиться на орган из программы телоидов, где вероятность подобрать подходящий размер и совместимость была значительно выше. Он подписал согласие после разговора с хирургом Сергеем Даниловым, который объяснил, что речь идёт о человеческом организме с искусственно ограниченным развитием мозга.

Павел тогда понял это так: врачи научились выращивать органы вместе, в искусственном теле, потому что по отдельности получалось дороже и хуже и обеспечивали их работу аппаратами до тех пор, пока эти органы понадобятся больным.

Он спросил, чувствует ли такой организм боль, и получил ответ: необходимые для этого структуры мозга у него намеренно не формируются.

Операция была назначена на семь вечера, а утром Данилов попросил Павла зайти в кабинет и, не предложив сесть, сообщил, что подготовку операции временно приостановили.

- С Егором ничего не случилось, - сразу успокоил он. - Проблема возникла на стороне донора, и нам нужно несколько часов, чтобы разобраться.

Павел всё-таки сел, потому что ноги вдруг перестали его держать. Он спросил, повреждено ли сердце, нет ли инфекции и можно ли вылечить то, что нашли, однако хирург ответил, что сам орган в хорошем состоянии, а сомнения касаются нервной системы и сознания телоида.
- Но вы говорили, что у него нет мозга.

Данилов закрыл папку, лежавшую перед ним.
- Я говорил, что у него не развивается кора больших полушарий. Часть мозга приходится сохранять, иначе организм не может нормально расти и поддерживать собственную работу. При вечернем осмотре вчера обнаружили реакцию, которую теперь мы обязаны проверить.

Павел ждал продолжения, но хирург молчал, и от этого ему показалось, что речь идёт о чём-то настолько страшном, что врач не решается назвать это вслух.
- Что именно за реакция?
- Он узнал человека, который за ним ухаживает. По крайней мере, сейчас это выглядит именно так.

Через сорок минут Павел стоял перед дверью исследовательского отделения, куда раньше ни разу не заходил. Сюда его привела Инна Лебедева, врач, которая отвечала за содержание телоидов и первой потребовала приостановить передачу сердца. Она сама предложила встретиться, когда узнала, что Данилов сообщил семье о задержке, и теперь шла рядом, стараясь говорить достаточно просто, чтобы Павел мог следить за объяснением.

Она рассказала, что организм не удаётся вырастить, просто поместив в питательную среду набор будущих органов: сердце, печень, почки и сосуды должны развиваться согласованно, получая друг от друга и от нервной системы множество сигналов. Некоторые вещества можно вводить извне, однако заменить всю эту регуляцию на протяжении многих лет пока не получается, поэтому в программе сохраняли те отделы мозга, которые управляли дыханием, температурой, водным балансом и гормональными процессами.

Павел слушал и постепенно понимал, насколько мало общего было между настоящей технологией и удобной картиной, с которой он жил последние месяцы.
- Значит, это всё-таки человек? - спросил он, когда они остановились возле стеклянной двери.

Инна не стала отвечать сразу, и Павел немного разозлился на её осторожность.
- Вы ведь работаете здесь каждый день. Как можно этого не знать?
- Я знаю, как устроено его тело и какие участки мозга у него сохранились, - сказала она. - До сегодняшнего дня этого считалось достаточно, чтобы разрешить использование органов. Сейчас я уже не могу сказать вам, что прежняя теория сможет ответить на новые вопросы.

За стеклом лежал юноша с коротко подстриженными волосами, на вид немного старше Егора. Одна нога была согнута в колене, из-под простыни выступала босая ступня, а возле кровати стоял шкаф с насосами и шприцами, очень похожий на тот, что Павел видел в реанимации сына. Никакого прозрачного резервуара с плавающими органами здесь не было, и именно обыкновенность палаты оказалась для него самым тяжёлым открытием.

У кровати сидела пожилая женщина в светло-голубой форме, которая держала перед юношей полотенце, пока он медленно поворачивал голову в её сторону. Павел сперва решил, что она вытирает ему лицо, но затем заметил, что полотенце лежит у неё на коленях, а рука юноши тянется к краю её рукава.

- Это Галина, - объяснила Инна. - Она ухаживает за ним последние годы. Сегодня утром другая сестра не смогла спокойно провести обычную процедуру: он напрягался и отдёргивал руку, а когда пришла Галина, позволил закончить. Мы сначала решили, что дело в привычных прикосновениях, но на записи видно, что он начал успокаиваться уже при её приближении к нему.

Инна показала короткое видео, снятое камерой над дверью. Павел смотрел, как юноша лежит с напряжёнными плечами, как поворачивает голову на знакомый голос и как постепенно расслабляются пальцы, которыми он сжимал простыню. Весь эпизод занял меньше минуты.

- Это может быть автоматическая реакция, - сказала Инна, убирая планшет. - Нервная система умеет запоминать связи между событиями, даже когда человек их не осознаёт. Но в документах этой серии написано, что такие реакции у неё незаплпнированы, поэтому мы должны выяснить, где и в чём ошиблись.

Павел снова посмотрел через стекло. Юноша уже не тянулся к рукаву, а Галина расправляла у него под шеей край наволочки, делая это с привычной бережностью, котая отличалась от ухода за обычным больным.
- Как его зовут?
- В программе у него номер Двадцать четыре.
- А зовете вы его как?
Инна опустила глаза на пропуск.
- Двадцать четвёртый.

Павел ушёл, не попрощавшись с ней, потому что почувствовал, что ещё немного и сорвется, начнёт кричать, хотя не мог толком объяснить даже себе самому, чего требует от этой женщины. Она показала ему то, чего он не просил видеть, а теперь он должен был вернуться к сыну и продолжать ждать, уже понимая, откуда именно должно прийти спасение.

Егор дремал, когда Павел вошёл в палату, но проснулся от скрипа кресла и спросил, почему ему снова разрешили пить воду, если вечером будет операция. Павел ответил, что врачи ещё кое-что проверяют, и сын сразу понял, что это означает задержку.
- Сердце кому-нибудь другому отдадут?
- Нет, оно закреплено за тобой.

Егор некоторое время смотрел на трубки, уходящие под одеяло, потом попросил поставить телефон на зарядку, потому что вечером хотел поболтать с другом. В такие минуты Павел особенно остро чувствовал, как мало у сына осталось собственной жизни: даже встреча на экране зависела от того, хватит ли сил бодрствовать после очередной процедуры.

Он подключил телефон и пообещал, что скоро вернётся.
В кабинете Данилова уже сидели Инна и руководитель программы, которого Павел знал только по интервью на сайте клиники. Обследование, проведённое за последние часы, подтвердило прежнюю картину: развитой коры не было, а сохранённые структуры мозга соответствовали утверждённой модели. Независимый невролог, просмотревший записи, признал реакцию приобретённой, однако указал, что по ней нельзя установить наличие или отсутствие сознания.

Таким образом, разрешение на использование органов оставалось в силе, хотя Инна настаивала на продолжении проверки.

Руководитель программы объяснил, что они имеют дело с неожиданным результатом, который нужно изучать, но само по себе отсутствие полного объяснения не отменяет многолетних исследований. Если останавливать каждую пересадку, пока не будет исчерпывающего ответа о сознании, программа не сможет продолжаться, поскольку такого ответа пока не существует и для многих других состояний мозга.

Он говорил спокойно, без нажима, и Павел понимал его рассуждение, но перед глазами всё время стояли пальцы, цеплявшиеся за голубой рукав.

Инна возразила, что в основу разрешения положено конкретное утверждение: телоид не способен иметь собственных переживаний. Если теперь выясняется, что его нервная система обладает возможностями, которых они не предусмотрели, уверенность в этом утверждении должна быть пересмотрена.

Павел слушал их несколько минут, пока Данилов не остановил обсуждение.
- Нам нужно решить вопрос о сегодняшней операции, - сказал он. - У Егора появились признаки разрушения крови в системе поддержки, а замена контура может вызвать новое кровотечение. Я могу отложить пересадку, но не знаю, получим ли мы ещё одну возможность.

Руководитель программы подтвердил, что комиссия готова разрешить изъятие по действующему протоколу с полноценной анестезией. Инна попросила зафиксировать своё особое мнение, после чего в кабинете стало тихо, и Павел понял, что все ждут его ответа, хотя формально решение о пригодности донора принимал не он.

Ему вспомнилось, как зимой Егор ещё пытался ходить по коридору, считая шаги до окна, как потом расстояние сократилось до двери, а теперь сын уставал даже от попытки самостоятельно сесть. Павел хотел задать ещё какой-нибудь вопрос, который позволил бы передать ответственность человеку, знающему больше, но все нужные вопросы уже были заданы, а ответы лежали перед ним в нескольких подписанных заключениях.

- Оперируйте, - сказал он наконец. - Если вы разрешаете, оперируйте.
Инна посмотрела на него, но Павел отвернулся.

Подготовка заняла ещё два часа. Перед тем как увезти Егора, сестра дала Павлу несколько минут, и он стоял возле кровати, держа сына за руку, пока тот пытался шутить о том, что после пересадки наверняка заставят заниматься лечебной физкультурой, которую он не любил. Павел отвечал, что сначала придётся заново научиться ходить, а до физкультуры они ещё успеют дожить.

Когда двери операционного блока закрылись, он вернулся в палату и увидел на тумбочке недопитую воду, телефон с мигающим индикатором зарядки и теплые носки. Павел убрал носки в шкаф, затем достал обратно и положил на прежнее место, потому что не мог найти ни одного действия, которое имело бы сейчас смысл.

Операция закончилась после трёх ночи.
Данилов вышел к нему уставший, с красными следами от маски, и сказал, что пересадка прошла технически хорошо, сердце заработало, кровообращение устойчивое, но ближайшие дни потребуют внимательного наблюдения. Павел поблагодарил его несколько раз, хотя хирург уже кивал, давая понять, что услышал, а потом сел прямо на пол возле стены и впервые за всё время ожидания заплакал так, что не мог остановиться.

Через неделю Егор смог ненадолго сесть в кровати, через две начал ходить по палате, а спустя месяц они впервые вышли на улицу. Был холодный солнечный день, и сын остановился у входа, удивлённо прислушиваясь к собственному дыханию, после чего спросил, далеко ли отсюда до кафе, потому что больничная еда ему надоела.

Павел ответил, что врач пока разрешил только короткую прогулку, и Егор без особого огорчения согласился, потому что теперь впереди снова было время и можно было опять строить планы.

Перед выпиской Павел нашёл Инну. Она всё ещё работала в программе, но использование нескольких серий приостановили, а критерии допуска начали пересматривать с учётом обнаруженных реакций. Он спросил, удалось ли понять, что именно происходило с Двадцать четвёртым, и она ответила, что исследование записей продолжается, однако окончательного вывода пока нет.

Павел не стал рассказывать, как Егор идёт на поправку, поскольку Инна и без него просматривала медицинские отчёты. Он только спросил, можно ли поговорить с Галиной, но оказалось, что сестра взяла отпуск, а когда вернётся, пока неизвестно.

Уже уходя, он задержался возле двери и сказал, что должен был спасти сына.
- Я знаю, - ответила Инна.

Она произнесла это без упрёка, но и без тех слов, ради которых он, вероятно, пришёл, поэтому Павел кивнул и вернулся в реанимационный корпус за выпиской.

Дома Егор долго ходил из комнаты в комнату, рассматривая вещи, которые почти забыл, а потом попросил помочь вытащить велосипед с балкона, чтобы хотя бы проверить, всё ли с ним в порядке. Павел поставил его посреди кухни, накачал колёса и придерживал руль, пока сын осторожно прокручивал педаль, наблюдая, как цепь снова начинает двигаться.

Вечером Егор спросил, нужно ли написать кому-нибудь письмо с благодарностью за сердце и за операцию и Павел ответил, что спросит в клинике. Сын удовлетворился обещанием и вскоре уснул, утомлённый первым домашним днём, а Павел сел за кухонный стол, открыл чистый лист и написал вверху: «Галине».

Он собирался рассказать, что Егор уже ходит без посторонней помощи, что у него хороший аппетит и что сегодня они вместе возились с велосипедом, однако после обращения долго не раздумывал и так и не смог продолжить. За стеной спал сын, в комнате было слышно его ровное дыхание, и Павел всё яснее понимал, что хочет от незнакомой женщины ответа на вопрос, которого сам не решился задать врачам.

Под утро он всё-таки написал письмо, оставив в нём только новости о Егоре, затем перечитал, сложил лист пополам и положил рядом с выпиской, чтобы не забыть взять его на первый контрольный осмотр.