Шатун Гл 1. Видение

Шатун Гл 1. Видение

– Ну, а я потом пролез через кустарник, дурак, знал же, что он меня почует. Ну, поторопился, короче. Выглядываю, а там не просто косолапый…

– Какой, девяносто девя-ятый? – Валентин растянул последнее слово.

– Блин, сорок девятый, – с нервозным искажением слов выпалил Олег, на крючке удочки которого висел хороший крупный чебак. – Этот «трешку» (щуку по весу) заинтересует, – хвастается Оле Щебетовг, – не меньше.

– Ой-ой, да любая шурогайка стограммовая с окунем и меньшего размера на него позарится? – Усмехнулся Валентин. – У меня сегодня еле видный окушок на двенадцатисантиметровую «резинку» накинулся. А у тебя только «трешка», ха! Так что там про девяносто восьмого мишку рассказывал? – Поддевает с ехидцей Олега Валентин.

– Сорок девятый! – С применением баса, поправил своего друга Олег. – Напоминаю, я постоянно по вызовам работаю, без собак, меня из сотен поселков и деревень люди знают, и вообще, Валька, Ты как был Скворцом, так Скворцовым и остался. Да пошел ты! – Олег громко сплюнул, привстал и пересел на дальнее сиденье лодки, повернувшись к Валентину спиной.

Грустно вздохнув, Валентин покачал головой. Он хорошо знает этого парня-вруна, лучше всех. Олег редко, когда ходил на охоту с ним, раз или два, причин у того всегда находилось много. А как сто грамм водки пропустит, так и пошло-поехало, разсочиняется до такой степени, что и, глядя ему, Валентину, в глаза, будет вспоминать и врать, будто он вчера с ним ходил на лису, на лося, на медведя, и друзьям своим будет божиться, бить себя в грудь, что это так именно и было.
«Олег, так ты обещал мне заплатить за эту лицензию на медведя, сколько ждать, а?»
«Так ты же его еще не убил?»

«А причем здесь убил? Лицензия деньги стоит, гони половину».

«Вот добудем мишку, тогда и погашу половинку».

«Так не годится, Олег. Ты меня этим кормишь уже пять лет, если не больше. И ни разу, ни копейки не вернул, в том числе и за лосей, и за шкуры и т.д.?»

«И чего? Это ж ты на меня поклеп отправил в прокуратуру, что я скот у людей ворую и торгую этим мясом? Ты?»

«Что за глупости говоришь?» – Привстал Скворцов. – Слухи про это слышал, всякое говорят люди, а я причем здесь? Придумал такое! Я даже мужикам не говорю, что ты им сказки сочиняешь, что со мной на медведя ходил».

Шумнуло в кустах, Валентин, присев на сиденье лодки, всматривается туда:

«Олежа, похоже, мишка. Подай ружье».

«За тобой он пришел, – усмехнулся Олег. – Молись».

«Сам молись, вот же он!»

Голова огромного медведя появилась среди веток кустарника.

«Олег, это медведь! Ружье бери, дурак».

«Хм, Куц, чего медлишь? Ну! – И, посмотрев в сторону кустарника, куда глядел Валентин, с испугом закричал. – Он, настоящий!»

***

…Этого видения Валентин опасался, ему верить нельзя: фосфоресцирующее белесое облако принимало вертикальную форму, сквозняк сдувал с него дымку, и появлялось лицо, плачущего монаха, одетого в длинный балахон. У этого образа было все темно-былым – и лицо, и одежда. Но оно было очень знакомым ему, кто же это(?), Валентин не помнил. Но оно воспринималось им с негодованием, с какой-то неотвратимой ненавистью, брезгливостью.

Оно смотрело на него с унынием. Так, сначала, казалось. Но, через короткое время веки его опускались и снова поднимаясь, открывали глазницы, покрываемые светло-коричневым цветом с черным бельмом на левом глазу. Дрожь идет по телу Валентина от увиденного им. Почему-то он с испугом начинает отползать от этого видения, но земляные стены, потолок, не пускают его дальше.

«Олег, изыди, ненавижу тебя!» – срывается у него изо рта. Но Он или Оно, видно, что не понимает, что означают эти слова и подумать над этим уже поздно, Оно превращается в медведя.

Да, медведя, он хорошо знает, что это его враг, который появился перед ними из куста смородины. Огромное чудовище, его голова была большой, с три головы Валентина. Первый раз, когда она появилось перед ними, Валентин, не испугался, ткнул в спину Олега, сказав ему, чтобы тот скорее заводил мотор на лодке, и схватившись за весла, резкими толчками начал отплывать от берега, к середине омута.

Течение в этом месте кружило, и сразу сорвать лодку с места и устремить ее к центру лесной речушки, не удавалось. Круговерть течения в этом месте была очень сильной, казалось, что в центре омута идет слив воды в глубину, образовывая широкую воронку.

«Заводи мотор, Олег!» – В неистовстве закричал Валентин. И было понятно почему: равнодушие медведя, выглянувшего из кустарника, которым оброс берег, потеряло интерес, равнодушие. Его зубы оскалились, рыкнул, мол, уходите.

Но, Олег, как статуя, замер, стоя, и никак не мог понять, что ему нужно делать. И когда медвежья голова после третьего раза своего появления начала медленно опускаться в кусты, Валентину чутье подсказало, что он сейчас накинется на них.

Олег в этот момент, получив очередной пинок от Валентиновой ноги, резко присел и, ухватившись за рычаг, дернул шнур мотора на себя. Реку огласил звук заработавшего двигателя, и лодка, в момент, когда медведь делал прыжок на них, резко сдвинулась с места, и, совершая резкий поворот, ложась на левый бок, пошла к центру реки.

Медвежьи когти резанули воздух сзади головы Олега, но, не коснулись его, а только весла, надавив на него. Лодка ходуном закачалась, но, к счастью, передние лапы медведя только вскользь прошли по веслу, чуть не вырвав его из крепления.

Валентин, поняв свою ошибку, поднял, тормозившие движение лодки весла из воды, и лодка, резко набирая скорость, легла на правый борт, выравнивая свой ход по руслу реки…

Валентин так и не понял, что произошло, как он в одно из этих мгновений оказался в воде. Олег, хорошо видел, как его товарищ, не удержался и слетел в воду, но не затормозил ход лодки, чтобы развернуться и спасти его, а наоборот, набирая скорость, уходил вдаль и скрылся за поворотом. И потом, темнота.

Валентин так и не понимал, что происходило с ним. Резкой боли, приведшей его сознание в себя, не ощутил. Но она была, но четкого понимания, откуда она идет, не осознавал, чувствуя, что она присутствует везде. Он лежал на правом боку, и, снова темнота. В следующий раз он открыл глаза от стона. Откуда он шел? Не знает, кажется от поясницы, на которой лежал ствол дерева, и – темнота. Потом, к стону прибавилось его шевеление. Но своим телом он никак не мог управлять, он его вроде не чувствовал. Им двигала медвежья лапа, шершавый язык, лижущий его лицо, оставляя на нем тягучую слюну, заполняющую глаза, нос, рот. Вкус своей крови он знал, она заполнила его носоглотку и не давала возможности вздохнуть. И – темнота.

«Ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-ааа», – то ли песня, то ли скрип, Валентин так и не понял. Да об осознании от чего идет этот звук в его сознании такой мысли и не возникало, как и интереса.

Перед его глазами были полосы, кажется это ветки, и трава, что ли? Сухая трава, политая чем-то темным. Политая? Это мысль? Это что? Куртка, разорванная в тряпки, свисали и что-то похожее на руку. Руку? Пальцы черные, с них свисает смола. Смола? А-а, эта смола и залила сухую траву под ним.

«Ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-ааа», – этот звук продолжался.

Валентин повернул голову вбок, на свет, но сил удержать ее не было, она упала, и снова темно.

«Ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-ааа», – теперь он нашел силы, чтобы еще раз поднять свою голову и посмотреть, что там. Да, да, какая-то появившаяся сила в его шее, позволила ему задержать свою голову в повороте и, уперев подбородок на ветку, оставил ее в таком положении. Сил хватило у нее, чтобы удержать на себе тяжесть его головы в таком положении. А какой интерес к этому у него?

А-а, медведь. Да, да, это был медведь. Его тело на фоне беломошника хорошо просматривалось. Огромное тело, приподнявшегося на задние лапы и смотревшего в сторону. Перед ним стояло что-то похожее на человека, это оно издавало звук:
«Ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-ааа!»

Медведь громко рыкнул и опустил на землю передние лапы. И снова, темнота.
Холодный шершавый язык лизнул лицо Валентина. Резкая боль в шее вырвала стон с глотки Скворцова. Нет, кроме нее он ничего больше не чувствовал. Сознание, почему это произошло, или что произошло, напомнило позже, новой болью, только теперь в стороне под брюшины. Это медведь съедал его. Ой, как больно, ой как больнооо-ааа!

«Ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-а, ууууууу-ииииии-ааа!

«Быстрей, быстрей съедай меняяя! – Орал на всю глотку Валентин, но сначала убе-е-ей!» И – темнота.

Вонь, невыносимая вонь и холод.

«Ууух, я не могу больше так, уууух, косолапый, сволочь, аааа…!»

Боль в подбрюшии передалась в ноги, в стопы, скручивая их, вместе со всеми остальными костями, особенно колен и поясницы.

– Эээ-ааааа-а, ууууууу-ииииии-а, ааа-эээ-ааа-а…

«Где я-я-я? Как больно-оуу».

Какая-то сила тащила или волокла Валентина. А вонь не уходила. Нет, нет, она теперь не пахла мертвечиной. Не-ет, она воняла сыростью, кислой прелостью.

«Оооо-ууу-оо-ууу-х, оооо-ууу-оо-ууу-х!»

И снова темнота и ничего

Бам-бам-баммм. Что это за звук? Как он знаком. Где он его слышал? В детском летнем лагере? Нет, нет. Где, в армии? Нет, нет, там везде он шел с короткими перестуками, под марш в строю. Где же я его мог еще слышать? Бам-бам-баммм.

Чья-то сила переворачивала тело Валентина, но той боли, которая его сковывала раньше, им уже не ощущалась так ярко, как сейчас. Она томилась, тянулась, но ее хотелось. Еще, еще, еще-е! Дайте ее еще! Еще-е!


«Эээ-ааааа-а, ууууууу-ииииии-а, ааа-эээ-ааа-а…»

Валентин открыл веки. На него смотрели еле-еле видные глаза, наверное, глаза, прячущиеся в поросли серо-белесой соломы.

«Озил, а-а-а? – Спросили они у него. – Озил? Тьфу, – то ли плюнули они в него, то ли нет, но этот звук ему был хорошо знаком с детства, когда они с мальчишками в ссоре плевались друг в друга. А разве глаза могут плеваться? – Озил, хараша… – И исчезли».

А что перед ним? Вроде бревна. Стена, что ли? И – темно снова темно.

Вода, смочившая губы, попала в рот. Привкус у нее горький, хочется выплюнуть ее, но сил на это нет, и она сама, как змея, находит в его рту себе дорогу, заползает в глотку и исчезает. Новая порция воды снова попадает в рот, наполняя его, стекает в глотку, хочется кашлянуть, а боязно вдруг перестанет туда ползти. Нет, бежать. Пусть сама бежит, это же вода. И снова темнота, покой.

И… больно, больно. Какая вонь идет от чего-то, или от меня. Вода, вода, как мерзко, как больно! От чего? Ой, ой.

Гром, какой сильный гром, хорканье, рычание, неимоверная боль в животе. Ой, лучше бы не открывал глаза: медвежья голова смотрит на меня, вот откуда идет вонь. Он меня ест, ест(!), съедает.

Гром, слепит глаза, медведь, отскочивший назад, встал на задние ноги и: «А-а-а!». Пика воткнулась в меня, в мои нервы. Сознание ощутило, что это ток, который не только сыграл с моим телом в танец тряски, а и вскипятил его.

«Сынок, сынок, иди к нам, Иди, Валечка!» – Я вижу маму, она веселая и радостная бежит из тумана ко мне, а с нею, отец.

«Батя, ты же умер! И мама! Как вы здесь?»

«Валя, Валя, внучек, тебя убил медведь. Твоя душа освободилась. Иди, Валечка, иди к нам, – говорит появившийся из тумана дед Иван, – я так хотел тебя увидеть, внучек, и вот, наконец ты…»

«Дедушка? Мама, папа? Нет, нет, не хочу, у меня столько дел здесь не законченных. Нет!»

Как это так, а, я, что умер? Как это, как? Где мое тело: Где, где же мое тело? – И, увидев огромную, теплую массу, скрытую в черной шерсти, дрожа от холода, прыгнул в нее. Ой, как в ней тепло, как в ней тепло.

«Ты это, не туда залез!» – Кричит истошно мне кто-то.

«Нетушки, сам беги отсюда, – настойчиво пролезая в тепло, кричал Валентин. – Иди к душам».

«А кто они?»

«Они на небесах».

«Там? Я медведь, я здесь живу, не лезь сюда, это мое место-о! Ты лезешь ко мне, ты лезешь в меня, а где мой хозяин? А-а-а!»

«Теперь я он, теперь я он!» – кричал Валентин.