10. От Гипотезы Пуанкаре до мизантропии

Учёный осёл

Сатирико-философская сказка



В некотором уезде, на скотном дворе одного помещика, проживал осёл, который с молодых лет обнаруживал необыкновенную склонность к умственным занятиям.

Склонность эта выражалась преимущественно в том, что работать он не любил, зато рассуждать мог с утра до вечера. Иные животные по простоте своей полагали, что для рассуждений надобно прежде иметь какие-нибудь мысли; осёл же придерживался противоположного мнения и потому рассуждал совершенно свободно.

Впрочем, до поры до времени никто особенного внимания на его рассуждения не обращал. Мерин таскал телегу, коровы жевали сено, куры несли яйца, гуси гоготали, а петух каждое утро с таким усердием возвещал восход солнца, словно без его участия светило непременно заблудилось бы в горней выси.

Осёл же стоял возле конюшни и размышлял.

О чём именно — сказать затруднительно, ибо сам он этого не ведал. Однако вид имел столь сосредоточенный, что однажды проходивший мимо индюк остановился и почтительно спросил:

— О чём изволите задумываться, сударь?

Осёл вздохнул.

— О сущности бытия.

Индюк распустил хвост.

— Это какого же бытия?

— Всеобщего.

— Ах, всеобщего! — повторил индюк, хотя прежде полагал, что бытие бывает только собственное.

С этого разговора и начала распространяться учёная слава осла.

Надобно сказать, что индюк почитался на дворе существом весьма степенным. Прежде нежели высказать какое-либо суждение, он обыкновенно надувался, распускал хвост и долго молчал. Прочие животные принимали это молчание за размышление, отчего и прозвали его Его степенством.

Сам индюк прозвищем чрезвычайно дорожил и даже требовал, чтобы к нему обращались не иначе как с надлежащим почтением.

Услышав об ослиных размышлениях, Его степенство тотчас усмотрел в них признаки необыкновенного ума.

— Господа! — объявил он вечером у корыта. — Среди нас пребывает существо, которому открыты тайны всеобщего бытия!

— Какие такие тайны? — спросил старый мерин.

— Самые сокровенные!

— А что же он открыл?

Индюк задумался, надулся и наконец отвечал:

— Ежели бы я мог это объяснить, стало быть, и сам был бы учёным.

Довод показался собравшимся столь основательным, что возражать никто не решился.

На другой день осла пригласили произнести учёную речь.

Он долго отказывался, ссылаясь на недостаток времени, хотя времени у него было столько, что он сам не знал, куда его девать. Наконец согласился, но поставил условием, чтобы слушатели не перебивали его вопросами.

— Ибо, — пояснил он, — вопросы суть принадлежность умов сомневающихся, а сомнение есть первый признак недостаточного разумения.

Индюк пришёл в восторг.

Баран, который присутствовал при разговоре, немедленно повторил:

— Так точно! Сомнение есть первый признак!

— Чего? — спросил мерин.

Баран растерялся.

— Чего следует, того и признак.

В назначенный день животные собрались возле старого амбара.

Осёл взошёл на перевёрнутую кадку, откашлялся и оглядел слушателей.

— Дамы и господа! — начал он. — Всякое существо, поскольку оно существует, не может не существовать, ибо в противном случае существование его было бы несуществующим.

Индюк благоговейно склонил голову.

— Глубоко! — прошептал он.

— Следовательно, — продолжал осёл, — всякая вещь есть то, что она есть, а не то, чего она не есть, за исключением тех случаев, когда обстоятельства требуют обратного.

Баран от восторга заблеял.

Гуси загоготали и захлопали крыльями.

Козьма Козьмич, козёл весьма строгих нравственных правил, важно потряс бородой и заметил, что давно уже придерживается подобного мнения, хотя прежде не находил случая высказать его вслух.

Один лишь старый мерин спросил:

— А к чему ты, сударь, всё это клонишь?

Осёл посмотрел на него с сожалением.

— К истине.

— А где же она?

— В моих рассуждениях.

— Так ведь я их прослушал, а истины не приметил.

Тут индюк возмутился.

— Оттого и не приметил, что разумение твоё недостаточно!

Мерин пожал плечами и отошёл к телеге.

С той поры осла стали почитать учёным.

Вскоре, однако, выяснилось, что звание учёного не вполне соответствует величию его дарований. Индюк предложил именовать его мудрецом, баран — великим мудрецом, а Козьма Козьмич, желая превзойти обоих в усердии, предложил величать осла Вашим сиятельством.

Осёл сперва сделал вид, будто подобные почести ему безразличны.

— Я, господа, служитель науки, — произнёс он. — Мирские отличия меня не занимают.

Но когда на другой день петух назвал его просто ослом, учёный нахмурился.

— Извольте соблюдать приличия, сударь. Наука требует уважения.

С этого времени титул вошёл в обыкновение.

А между тем неподалёку от скотного двора, на старом дубе, которому, по рассказам, перевалило за тысячу лет, обитала мудрая сова.

Она редко покидала своё дупло днём и не имела привычки вмешиваться в чужие дела. Зато по вечерам к ней прилетал ворон, который издавна наведывался на помещичий двор поживиться объедками.

Ворон многое повидал на своём веку. Он помнил времена, когда на месте нынешней конюшни стояла другая, когда старый мерин был молодым конём, а дед нынешнего петуха ещё не вылупился из яйца.

Однажды, усевшись на сук, ворон сообщил сове:

— Слыхала, матушка? На дворе у нас мудрец объявился.

— Кто же?

— Осёл.

— И чему он учит?

— Тому, что всё существующее существует.

Сова помолчала.

— Мысль, конечно, верная.

— Верная-то верная, да только от неё ни корму не прибавится, ни ума.

— Не всякое знание должно приносить немедленную пользу, кум.

— Оно так, матушка. Да ведь тут и знания никакого нет. Одни слова.

Сова покачала головой.

— Быть может, ты слишком строг к нему.

— Нисколько. Я ещё и половины не рассказал.

Между тем учёная слава осла росла.

Особенно способствовала тому лиса, которую на дворе величали Лисаветой Патрикеевной.

Особа эта была обходительна, речиста и чрезвычайно любезна, в особенности с теми, от кого можно было получить какую-нибудь пользу.

На скотный двор она наведывалась будто бы исключительно из дружеского расположения, хотя после каждого её посещения недосчитывались то курицы, то утки, а иной раз и молодого гуся.

Петух давно подозревал лису, но до поры не мог уличить её.

Однажды, когда исчезли сразу две курицы, он решился обратиться к учёному ослу.

— Ваше сиятельство! — воскликнул он. — Рассудите нас! Лисавета Патрикеевна опять кур утащила!

Лиса оскорбилась.

— Ах, сударь! И не стыдно вам столь неосновательные речи произносить? Где же ваше воспитание?

— Да ведь перья-то у тебя на морде!

— Перья, любезнейший, ещё не курица.

Осёл задумался.

Думал он долго, ибо случай представлялся весьма затруднительным. С одной стороны, куры действительно исчезли. С другой — лиса неизменно восхищалась его учёностью и даже однажды назвала его светочем всеобщего разумения.

Наконец он произнёс:

— Надобно прежде всего установить, что следует разуметь под исчезновением.

— Как что? — удивился петух. — Были куры, а нынче нет!

— Вот именно! — торжественно воскликнул осёл. — Были, а нынче нет. Следовательно, мы имеем дело с переходом от наличия к отсутствию.

Индюк, присутствовавший при разбирательстве, едва не прослезился.

— Какая глубина суждений!

— Но кто же их утащил? — не унимался петух.

— Это вопрос особый, — отвечал осёл. — И не следует смешивать его с первым.

Лисавета Патрикеевна почтительно поклонилась.

— Вот что значит истинная учёность! Другой бы, не разобравши дела, тотчас принялся обвинять невинных.

На том разбирательство и окончилось.

Через три дня пропал ещё один гусь.

Козьма Козьмич потребовал строжайшего расследования, но, узнав, что подозрение вновь падает на Лисавету Патрикеевну, заговорил о милосердии и необходимости беречь доброе имя ближнего.

Старый ворон, наблюдавший за всем с плетня, каркнул:

— Прежде лиса кур таскала, а нынче ещё и учёного осла себе в услужение взяла. Видно, ремесло её в гору пошло.

Однако настоящая беда приключилась несколько позднее.

Его степенство индюк, сделавшись ближайшим почитателем осла, до того уверовал в силу рассуждений, что перестал доверять собственным глазам.

— Страх, господа, — говорил он, — есть принадлежность умов низменных. Существо рассудительное прежде всего должно определить, имеется ли достаточное основание для опасения.

И вот однажды по двору прошёл слух, что к господскому столу требуется откормленный индюк.

Птицы переполошились.

Его степенство сохранил невозмутимость.

— Пустые страхи! — объявил он. — Ежели требуется индюк, то ещё неизвестно, какой именно.

— Да ведь ты один у нас индюк! — заметил мерин.

— Тем более! — возразил Его степенство. — Стало быть, особа я единственная, а единственными особами разбрасываться не след.

Осёл признал рассуждение безупречным.

На другое утро явилась кухарка Акулина.

Его степенство, завидев её, сперва насторожился, потом вытянул шею и на всякий случай отступил на два шага.

Акулина протянула к нему руки.

Тут вся индюшачья философия разом пришла в расстройство.

Хвост его, который он по привычке держал распущенным наподобие генеральского веера, мгновенно сложился. Глаза выкатились, крылья затрепетали, и Его степенство с воплем пустился наутёк.

Сперва он помчался к курятнику, перепугал наседку с цыплятами, затем опрокинул корыто, поскользнулся в помоях и бросился под телегу.

Акулина следовала за ним с упорством человека, которому велено к обеду подать суп.

— Караул! — вопил индюк. — Насилие! Попрание достоинства! Где же справедливость?!

Но справедливость в ту минуту пребывала неизвестно где, а просвещение, в лице учёного осла, благоразумно отошло за конюшню.

Индюк выскочил из-под телеги, налетел на Козьму Козьмича и зацепился крылом за его бороду.

— Безобразие! — возопил козёл. — Никакого уважения к чужому достоинству!

— Спасите! — кричал индюк.

— Прежде надобно установить виновного! — загоготали гуси.

Но устанавливать виновного было некогда.

Акулина настигла беглеца у плетня. Индюк попытался взлететь, взмахнул крыльями, но, отяжелев от сытой жизни, едва оторвался от земли и тотчас угодил прямо в руки кухарке.

Последним его возгласом на скотном дворе было:

— Протестую!

Однако протест этот не возымел действия.

К вечеру Его степенство уже оказался в господском супе.

На скотном дворе воцарилось уныние.

Осёл произнёс пространную речь о бренности земного существования и необходимости сохранять благоразумие перед лицом неизбежного.

Баран рыдал в три ручья.

Козьма Козьмич говорил о недостатке нравственности среди кухонной прислуги.

Лиса, выслушав речь осла, заметила, что покойный был существом необыкновенно рассудительным, однако в решительную минуту рассудительность его оказалась совершенно бесполезною.

А старый ворон, сидевший на плетне, покачал головой.

— Думал, думал индюк, да в суп попал.

И, помолчав, прибавил:

— Впрочем, ежели бы он в самом деле думал, может статься, и не попал бы.

После этого случая матушка Сова решила сама посетить скотный двор.

Она явилась под вечер, когда животные собрались слушать очередное рассуждение осла.

— Слыхала я, сударь, — сказала она, — что почитаете вы себя великим мудрецом.

— Не я, матушка, — отвечал осёл с притворной скромностью. — Общество.

— Стало быть, общество признаёт вашу мудрость?

— Несомненно.

— А в чём она состоит?

Осёл насторожился.

— В постижении истины.

— Что же есть истина?

— Истина есть то, что истинно.

— А что истинно?

— То, что не ложно.

— А что ложно?

— То, что противоречит истине.

Сова помолчала.

— Выходит, сударь, что мы с вами вернулись туда, откуда начали.

— Напротив, матушка! — возразил осёл. — Мы совершили полный круг рассуждения, что и свидетельствует о его законченности.

Баран восторженно заблеял.

Гуси по своему обыкновению загоготали.

Козьма Козьмич заметил, что круг вообще есть фигура весьма почтенная, ибо не имеет ни начала, ни конца, а потому особенно пригоден для нравственных наставлений.

Сова вздохнула.

— Боюсь, сударь, что вы принимаете движение слов за движение мысли.

Осёл обиделся.

— А я, матушка, боюсь, что вы не в состоянии постигнуть глубину моего учения.

Тут лиса, до сих пор молчавшая, выступила вперёд.

— Позвольте, господа! Не следует забывать, что мудрость познаётся по почтению, которое ей оказывают. Ежели все почитают Его сиятельство, стало быть, мудрость его несомненна.

— Но ведь почтение ещё не доказательство, — заметила сова.

— Как же не доказательство, матушка, когда все почитают?

Животные согласно закивали.

Сова посмотрела на них и поняла, что дальнейший спор бесполезен.

Она расправила крылья и полетела к своему дубу.

Старый ворон дожидался её на обычном месте.

— Ну что, матушка, одолела осла?

— Нет, кум.

— Стало быть, он тебя одолел?

— И этого не скажу. Я пыталась рассуждать, а он желал, чтобы им восхищались.

Ворон каркнул.

— Эх, матушка! Ты всё ещё думаешь, будто им истина нужна.

— А что же им нужно?

— Чтобы кто-нибудь избавил их от необходимости думать. Да непременно такой, который никогда не сомневается. С ним спокойнее.

Сова долго молчала.

Внизу, на скотном дворе, вновь раздавались ослиные речи.

Индюка уже не было, но место его занял Козьма Козьмич, который с ещё большим усердием восхвалял учёность Его сиятельства.

Лиса по-прежнему наведывалась в курятник.

Баран соглашался.

Гуси гоготали.

Мерин таскал телегу.

А осёл рассуждал.

И так продолжалось до тех пор, пока на скотном дворе не выросло новое поколение животных, которое уже не помнило, с чего началась ослиная слава, зато твёрдо знало, что Ваше сиятельство есть величайший мудрец.

Ибо, как известно, всякое заблуждение, достаточно долго почитаемое за истину, приобретает со временем видимость древнего предания.

Однажды юный гусь спросил у старого ворона:

— Дедушка, а отчего это осёл у нас мудрее всех?

Ворон поглядел на него одним глазом.

— Оттого, милый, что остальные всю работу за него делают.

— Как же так?

— А так: он говорит, они верят. Он ошибается, они оправдывают. Он молчит, они сами за него додумывают. Тут уж поневоле мудрецом прослывёшь.

— Стало быть, он вовсе не мудрый?

Ворон расправил крылья.

— Этого, голубчик, я не говорил. Я только дивлюсь, как много ума надобно иметь целому скотному двору, чтобы одного осла мудрецом сделать.

И с тем улетел.

А на дворе всё оставалось по-прежнему.

Разве только ослиные уши с каждым годом казались окружающим всё длиннее, а собственные головы — всё менее пригодными для размышления.

И никто уже не помнил, что когда-то можно было думать и без дозволения Его сиятельства.