Чугунган...

С потолка сырого помещения, выкрашенного серой матовой краской, грохотала пара студийных мониторов. Здесь не экономили на звуке, явно веря в децибелы и психоакустику больше, чем в сыворотку правды. Его мозг начал увлечённо раскладывать трек на дорожки.
— Барабаны Ульриха — стена звука, компрессия на максимуме. Стереобаза искусственно расширена. Лид-гитара Кирка Хэммета уходит в правый канал, квакушка Vox V847, частоты задраны в районе двух килогерц. Промпт для Суно: heavy metal, thrash-groove, Flanger on rhythm, high-end distortion. Но электронный болван снова всё перетасует...
Больше всего он любил коду, там самое вкусное. Перегруженный гитарный скрежет катализировал воспоминания. Старший брат притащил сокровище — бобину с модным рок-альбомом. На столе, сияя хромированными кнопками и лакированными боками, стоял тяжёлый катушечный магнитофон. Рядом — отечественный кассетник «Сатурн», купленный родителями аккурат ко дню рождения отца.
— Главное, чтобы не зажевало...
Они занимались самым настоящим таинством — они переписывали музыку.
Ломаная линия пульса резидента на мониторе выровнялась и стабилизировалась.
На смену оглушительному рёву пришла тишина, нарушаемая лишь эхом шагов. Его грубо пересадили, наклонили назад, зафиксировав шею кожаным ремнём. На лицо легла плотная хлопковая ткань, на которую хлынула вода. Она мгновенно забила ноздри и рот. Лёгкие судорожно сжались, требуя кислорода. Маленький мальчик паниковал, барахтался, заглатывая речную тину, пока большая, обветренная ладонь мягко его страховала.
— Не борись с ней, — спокойно повторял отец. — Расслабь плечи.
Он обмяк, раскинул руки и доверился плотности течения...
Их раздражение росло пропорционально его спокойствию. К мочкам ушей и запястьям прикрепили холодные металлические клеммы со шнурами, уходящими к серому трансформаторному ящику. Ток ударил по нервным окончаниям, срезонировав с ментальным ударом из прошлого.
Это было короткое сообщение в личке от Неё. Три слова, которые приложили его с силой тяжёлого кузнечного молота:
— Тебя слишком много.
В тот вечер его мир иллюзий рухнул без шума и взрывов, закончившись коротким и вежливым ответом:
— Сорян, если доставал не по делу...
С дамой сердца № 2 тоже всё складывалось непросто. Промискуитет он пережил более, чем равнодушно, может потому что успел устать от отношений ещё раньше.
 — Я тебя прощаю, — сказал он, уходя, на что получил закономерный вопрос:
—  А почему тогда уходишь?
—  Прощение не обязывает общаться с теми, кто его получил.
Он непроизвольно и жутковато расхохотался... А ведь и правда не обязывает.
Довольно быстро к нему потеряли интерес, видимо, посчитав сумасшедшим, и включили в список на обмен. Его подхватили под руки, распахнули дверцу и буквально втолкнули на заднее сиденье. Машина мгновенно сорвалась с места.
В салоне пахло дорогим табаком и жаром автомобильной печки. Кто-то молча протянул ему термос с тёплым, но крепким кофе, и его прорвало, будто старую плотину.
В начальных классах он считался самым слабым. Внезапные слёзы сбивали многих с толку. Потому трогать плаксу считалось неспортивным. И такой расклад его вполне устраивал.
Кабинет куратора встретил мерным тиканием часов и зелёным абажуром настольной лампы. За окном тихо покачивались ветки берёз.
Седовласый мужчина в пиджаке перелистнул последнюю страницу пухлой папки с отчётами:
— Давно хотел спросить. Откуда такой странный позывной?
Память снова накрыла его, как старое, пуховое одеяло в холодную ночь.
— Книжный герой из детства, автора забыл. Фэнтези...
— А я всё больше детективы любил...
Они с младшими бомбардируют проезжающие под балконом машины картошкой, а бабушка кричит им, вытирая руки о фартук: «Чугунган!»