В день рождения Артюра Рембо

Сегодня день рождения Артюра Рембо.
 Дата, которая ничего не значит для календаря, но для памяти — всё. Двадцатое октября 1854 года, Шарлевиль, захолустье на северо-востоке Франции, где небо цвета грязного белья, а скука провинциальной жизни разъедает, как кислота. Он ненавидел этот город лютой ненавистью, писал учителю:
«Я умираю, я гнию в этой пошлости... Мой родной город — самый идиотский во всей провинции».
Ему было пятнадцать, когда он начал писать. В девятнадцать — уже всё закончил. Пять лет. Всего пять лет, за которые он успел прожить путь, на который европейской поэзии понадобилось полвека!

Я не раз писал о нём. О чуждом и гениальном. О том, кто был «преждевременным ребёнком двадцатого столетия», родившимся не в свою эпоху.
 И каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить его лицо, память подсовывает мне не портрет — фотографий мало, и все они лгут — а запах. Запах немытого тела, дешёвого табака и абсента. Запах гениальности, которая не пахнет лавандой. Гениальности, которая пахнет потом, грязью и порохом.

Он был нечистоплотен. Это факт, от которого не уйти.
Верлен, который «знал Рембо, как никто другой», вспоминал его грубые красные руки, его нечесаные волосы, его манеру есть с ножа. Но в этой нечистоплотности была какая-то отчаянная, почти животная честность. Он не притворялся. Он не играл в поэта. Он им был — до кончиков грязных ногтей, до последнего вздоха.
Учитель Жорж Изамбар, написавший книгу «Рембо, каким я его знал», говорил о нём: «Он будет гений, но не знаю, добрый или злой». Он не был ни добрым, ни злым. Он был другим. Существом из иного измерения, где слова имеют вес, а молчание — цвет.

Помню, как впервые прочитал «Пьяный корабль». Это было не чтение — это было вторжение. «Был штормом освящен мой водный первопуток. Средь волн, без устали влачащих жертв своих, протанцевал и я, как пробка, десять суток...».
Мне казалось, что я слышу скрип мачт и вой ветра. Что это не стихи, а крушение. Он написал это в семнадцать. Семнадцать!
 В том возрасте, когда другие ещё боятся темноты, он уже знал, что свет — это тоже тьма, только прозрачная.

А потом были «Гласные». «А — чёрный, белый — Е, И — красный, У — зелёный, О — синий...»
 Это не поэзия. Это алхимия. Он пытался разложить язык на атомы, чтобы найти изначальный звук, из которого родился мир. И, кажется, нашёл. Только этот звук его и убил.

Он бросил писать в девятнадцать. Просто встал и ушёл.
«Одно лето в аду» — и всё. Дальше была Африка. Харар. Аден. Торговля оружием. Он продавал винтовки Ремингтона, копи, слоновую кость.
Человек, который мог бы стать богом поэзии, стал торговцем. Это ли не самое трагичное поражение?
 Верлен плакал, когда узнал. А Рембо, вероятно, смеялся. Смеялся своим странным, не по-детски зрелым смехом.

Он умер в Марселе, 10 ноября 1891 года. Ему было тридцать семь. Рак кости сожрал его колено, ногу ампутировали, но было поздно. Гангрена. Смерть в больнице, среди чужих людей. Сестра Изабель писала, что он бредил, говорил о каких-то деньгах, о караванах, о пустыне. И только в последний день, за несколько часов до конца, попросил принести ему письма Верлена. Он их читал. И плакал. Или мне хочется, чтобы плакал.

Его похоронили в Шарлевиле, в том самом городе, который он ненавидел.
Мать поставила на могиле простой крест. Ни стихов, ни эпитафии. Только имя. Артюр Рембо. Человек, который «повидал и пережил то, чего обычный человек достигает порой годам к 50». Человек, который умер дважды: в девятнадцать — как поэт, и в тридцать семь — как человек. И оба раза — в одиночестве.

Сегодня ему было бы 172 года. И я пишу эти строки, потому что не могу иначе. Потому что память — это единственная форма бессмертия, которую мы можем ему дать. И потому что где-то там, в пыльном Хараре, до сих пор бродит тень мальчика с пронзительным и отрешённым взглядом голубых глаз.
Мальчика, который хотел стать ясновидцем. И стал им. Ценой всего.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал