Кот - синтетическая версия

КОТ

Синтетическая кукольно–драматическая исповедь


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

КОТ — старый, больной, выброшенный на улицу кот. Роль исполняется двумя средствами: актёр и кукла.

ГОЛОС КОТА ЗА СЦЕНОЙ — внутренняя речь кота. Звучит, когда он ещё в сознании, но нет сил говорить вслух. В финале — как отстранённое наблюдение со стороны. Исполняется актёром, играющим Кота. Запись подаётся из-за сцены (из темноты, с верхнего яруса).

ТОЛСТЯК, ДАМОЧКА, ПАРОЧКА, ДВОРНИК — актёры в костюмах эпохи. Роли без слов.

СПАСИТЕЛЬНИЦА — актриса в костюме эпохи. Речь не слышна: только шевеление губ и беззвучные крики.

КУКЛА КОТА — физическое тело кота. Не на нитях. Не реквизит, а партнёр актёра. Левый глаз отсутствует. Правый — подвижен: открывается и закрывается. Кукла отображает старость, истощённость, грязь и тихую печаль.

СЦЕНИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ:

Актёр и кукла. Актёр управляет куклой, но не как кукловод. Он играет и куклу, и себя одновременно. Они одно существо: кукла — тело, актёр — душа. Левый глаз актёра заклеен. Правый открывается и закрывается синхронно с глазом куклы. Это не приём. Это состояние. Они оба без левого глаза. Они оба — кот.

Шаги. Шаги — звуковой портрет мира, который проходит мимо. Разные у каждого персонажа.

Свет и надежда. Свет реагирует на состояние кота. Когда приближаются шаги — становится мягче, теплее. Когда прохожие уходят — возвращается к прежнему уровню. Это дыхание надежды: вспышка — угасание. Цикл повторяется с каждым прохожим. В финале, когда уходит Спасительница, свет не возвращается к прежнему уровню. Он остаётся мягким и тёплым. Это разрешение цикла. Надежда не угасла. Она осталась.

Рекомендованный возраст: 12+

Сценическое время: 40–45 минут.

Количество актёров: 1 + 6 эпизодических

Кукла: 1

Формат: синтетический кукольно-драматический спектакль (драма в двух телах).

Аннотация: «КОТ» — это исповедь старого, больного животного, выброшенного на улицу и оказавшегося на пороге между жизнью и смертью. За образом бродячего кота проступает человеческая душа — униженная, любящая, помнящая и всё ещё надеющаяся. Это история о памяти, о предательстве, о сострадании и о том, что даже за последней чертой есть шанс быть услышанным. Увиденным. Спасённым.

От автора: пьеса — авторское видение, а не режиссёрский мандат. Текст открыт для любых сценических прочтений, если они не разрушают его внутреннего ритма и смысла.
__________________________________

Поздняя промозглая осень. В переулках уныло завывает ветер, а с неба, затянутого свинцовыми тучами, того и гляди начнёт срываться первый снег. Недалеко от ресторации «Яръ» на холодной мостовой сидит голодный и продрогший старый кот.

(Темнота. Тишина. Долгая пауза. Холодный, злой ветер. Свет медленно загорается. Не яркий, холодный, осенний.)

(Кот сидит неподвижно. Голова опущена. Долгая пауза. Ветер отступает.)

(Приближаются шаги. Прислушивается. Медленно поднимает голову. Замирает. Голова поворачивается вслед за шагами.)

(Шаги поравнялись. Приоткрывает рот — слабый, сиплый звук.)

КОТ. Мя…

(Не успевает договорить. Шаги не останавливаясь проходят мимо. Замирает с открытым ртом. Осекается. Закрывает рот.)

(Шаги удаляются. Надежда гаснет. Поникает. Голова тяжело опускается. Долгая пауза. Не шевелится. Шаги затихают.)

(Медленно, механически, без всякого желания, начинает чесаться. Движения вялые, болезненные. Вгрызается в лопатку. Замирает. Продолжает — уже слабее.)

(Останавливается. Поднимает голову. Поворачивается к зрителю. Смотрит в пустоту — думает о чём-то. Чуть опускает глаз.)

(тихо, с хрипотцой)

Похолодало…

(Передёргивает плечами. Закашливается. Смотрит в небо.)

Вот-вот и зима пожалует.

(Задумывается. Смотрит перед собой. В никуда.)

Переживу ли я её в этот раз?

(Опускает голову. Смотрит на себя. Короткая, горькая усмешка.)

Вот ведь вопрос. В прошлую чудом только богу душу не отдал.

(Тяжело вздыхает.)

А ведь тогда у меня ещё были какие-то силы.

(Едва заметно покачивает головой. Грустно.)

Н-да…

(Навстречу, на полном ходу несётся конный экипаж. Грохот колёс и топот копыт нарастает. Из экипажа доносится пьяный смех и неразборчивое пение. Вжимает голову в плечи.)

Чего ты мчишься, как оголте…

(Резкий всплеск. Брызги окатывают кота. Вздрагивает, зажмуривается, отворачивается.)

Ну вот… Как будто только этого мне и не хватало.

(Стряхивает грязь.)

И без того же так продрог, что зуб на зуб не попадает. Брр…

(Смотрит вслед удаляющемуся экипажу.)

А лошадёнке-то, поди, не слаще моего будет. Эка он её, болезную, хлыстом-то потчевал.

(Горько вздыхает.)

(с горечью, в растяжку)

Бе-едная животи-инушка…

(Смотрит в землю. Устало.)

Впрочем… к чему это я вам говорю?

(Поворачивается к зрителю. Пристально смотрит.)

Вы же нас никогда не понимали.

(Горько.)

Вам же плевать на то, что мы чувствуем. Говорите — братья наши меньшие.

(Смотрит вдаль, в сторону скрывшегося экипажа.)

Друзья.

(В голосе появляется злость. Резко — обратно на зрителя.)

А сами… Одного спровадили наигравшись. Вторую исполосовали почём зря.

(Долгая пауза. Смотрит туда, где скрылся экипаж. Вглядывается.)

Такая тощая, что даже смерть на погосте показалась бы куда окладистее и тучнее этой престарелой, осунувшейся клячи.

(Всматривается пристальнее.)

Одни только глазищи и остались.

(Замирает. Почти шёпотом.)

А сколько нас таких по Божьему свету.

(Голос срывается. Отводит взгляд.)

Эх, вы… Мы же к вам всем своим сердцем привязываемся.

(Долгая пауза. Сидит неподвижно.)

Взять хотя бы меня.

(Касается больного бока. Вздрагивает. Собирается с мыслями.)

Я…

(Медленно оглядывает себя. Опускает глаз. Долгая пауза.)

…кот помойный…

(Пауза. Ему тяжело.)

(тихо, с грустью)

…с грустною судьбою.

(Собирается с силами.)

Лишай выгрыз клочья шерсти на моём костлявом боку. Словно выжженные бесформенные язвы после пожарища, зияют они розовыми и засаленными пятнами. Я грязен. Я боле…

(Приступ кашля. Сгибается. Дышит с трудом. С усилием выпрямляется.)

Голоден и одинок.

(Едва заметно покачивает головой.)

Эх…

(Смотрит вдаль. Мягче.)

А ведь когда-то я был совсем другим.

(Закрывает глаз. Голос тише, отстранённее.)

(Сквозь порывы ветра пробивается отдалённый, нежный звук колокольчика. Он то звенит чуть громче, то приглушается.)

В каком году и в каком месяце это было? Того я не ведаю. Но ещё до того, когда я впервые увидел мир вокруг себя, я чувствовал, что он весьма благосклонен ко мне.

(Легкая, грустная улыбка.)

Я одним из первых добирался до материнских сосцов и жадно пил из них сладкое молоко. Мне было тепло и уютно.

(С заднего плана, очень тихо, прерывисто — мягкий, почти детский звук, похожий на сопение или едва уловимое урчание. Не ровный, дрожащий и тут же растворяющийся.)

(Принюхивается. С ностальгией.)

Столько неизведанных запахов окружало меня. Совсем ещё крохотного, но самого шустренького и любознательного из всего помёта.

(Резкий порыв ветра. Звук колокольчика обрывается. Приближаются тяжёлые, равнодушные шаги. Вздрагивает, медленно открывает глаз, промаргивается, всматривается вдаль. Реальность возвращается.)

(Входит Толстяк. Идёт степенно, размеренно, переваливаясь с боку на бок. Напевает что-то под нос. Курит. Останавливается, достаёт карманные часы на цепочке, смотрит время, идёт дальше.)

Какой-то важный господин идёт. Степенной и размеренной походкой. Не без труда переваливаясь с боку на бок.

(Горько усмехается.)

Такой, небось, трескает за присест столько, сколько я и за год не сдюжу в себя затолкать.

(Кланяется едва заметно. Натянутая, униженная улыбка.)

Доброго здоровьица.

(Поравнявшись с котом, Толстяк на ходу бросает окурок в его сторону — не глядя, машинально. Идёт дальше. Актёр морщится. Кот отворачивает голову.)

(Шаги удаляются. Провожает взглядом.)

Не барин, а преогромное портмоне на кривеньких ножках.

(Усмехается.)

Высокомерный. Шествует и никого вокруг не замечает.

(Устало.)

У этого клянчить — всё равно, что воду в решете носить. Скряга.

(Задумчиво.)

Мне бы попроще кого. Тогда и поспрошать можно было бы. А кто попроще, так у того у самого ничего за душой нет. Но там хотя бы милосердие какое-то. Авось, что-то и перепадёт.

(Приближаются шаги. Всматривается вдаль.)

(Входит Дамочка. Идёт уверенной, гордой походкой. Взгляд отстранённый, смотрит сквозь всё и всех.)

А эта дамочка?

(Поправляет шерсть на голове, пытаясь придать себе приличный вид. Всматривается внимательнее — и тут же улыбка гаснет. Опускает глаз.)

Эта даже не взглянет. Уж я-то знаю.

(Недоверчиво качает головой. Мельком смотрит вслед даме. Шаги удаляются.)

В такой-то богатой шубе. Да на такую шубу, почитай, шкурок 60 собольих только ушло. Не меньше. Да скорняку за работу.

(С грустью оглядывает себя.)

А ведь когда-то и моя шёрстка была такой же густой и лоснящейся. Мой левый глаз был ещё целёхонек. А на моём тщедушном теле ещё не было такого ужасающего количества всевозможных рубцов и увечий.

(Вздыхает.)

Эх…

(Собирается с мыслями.)

На чём же я остановился? Ах, да…

(Закрывает глаз. Голос мягче, теплее. Сквозь порывы ветра — отдалённый, нежный звук колокольчика. То громче, то тише.)

Я был совсем ещё крохотным. Папашу своего, как водится у нашего брата, я не помню. А вот маменька…

(Пауза. Лёгкая улыбка.)

Маменька из мещан была. Городская дворовая. Дворянка, как она любила шутливо говорить про себя. Это была стройная красавица с пятнистым окрасом, клинообразной мордочкой и крупными, чуть раскосыми глазами зеленоватого оттенка.

(Голос теплеет, появляется гордость. Колокольчик чуть громче.)

Хоть и беспородная, но могла дать фору любой благородной аристократке по части хороших манер.

(Улыбается воспоминанию.)

Так вот. Оказалось, что мир вокруг меня невероятно огромен.

(Подаётся вперёд, принюхивается.)

Мало-помалу я стал выбираться из своего лукошка и с увлечением изучать его удивительное многообразие. Я был допытливым малым. Иногда, совершая довольно-таки продолжительные путешествия, я оказывался на весьма значительном удалении от своего дома.

(Голос чуть громче, появляется воодушевление. Колокольчик звенит ровно, негромко.)

Так в один из прекрасных дней, когда мне от роду было не больше трёх месяцев…

(Всё замирает. Колокольчик на мгновение затихает. Ветер стихает.)

(Медленно открывает глаз. В нём — свет, удивление, узнавание.)

(Колокольчик звенит — чисто, полно, нежно. Как в первый раз.)

…я познакомился с Настенькой.

(Лёгкая улыбка.)

Она шла за гувернанткой по этой самой мостовой и с любопытством разглядывала случайных прохожих.

(Следит взглядом. Медленно.)

В какой-то миг наши взгляды встретились…

(Замирает.)

…и мы сразу же прониклись друг к другу самыми нежными чувствами.

(Подаётся навстречу.)

Она бережно взяла меня на руки, улыбнулась и робко поцеловала.

(Актёр едва заметно морщится — как тот самый котёнок, которому непривычно и странно это человеческое тепло. Тут же, с дальнего плана, очень мягко, на грани слышимости, вспыхивает короткий всплеск детского смеха — и тут же тает.)

(Актёр чуть заметно улыбается воспоминанию.)

И с той самой минуты мы были уже неразлучны.

(Колокольчик звенит — тихо, тепло.)

Всё это было как будто вчера. Помню, как совсем ещё недавно она называла меня котёнком.

(Голос теплеет — почти шёпот. Колокольчик едва слышен.)

Ах, это было так трогательно.

(Всхлипывает.)

Моя девочка…

(Смахивает слезу.)

«Mon cher Pierre» — говорила мне она. Боже… Как же я её любил.

(Прикрывает глаз на мгновение. Качает головой от избытка чувств. Колокольчик звенит — тихо, нежно.)

Я был безгранично предан и неотступно следовал за ней по пятам. Даже когда она что-то читала, по обыкновению сидя на скамейке в саду, я сворачивался в клубок на её коленях и в полудрёме мурчал…

(С заднего плана, из темноты, мягко, ровно — тёплое, уверенное мурчание. Затихающее вместе с фразой.)

…от удовольствия.

(Закрывает глаз. Голос совсем тихий, интимный. Колокольчик едва слышен.)

Вспоминаю тепло её рук. Её нежный и ласковый голос.

(Втягивает носом воздух.)

Её запах… и невероятно заботливое отношение ко мне.

(Открывает глаз. В нём — свет воспоминания. Колокольчик звенит — ровно, тепло.)

Я видел любовь в её глазах.

(Убеждённо.)

Да-да. Я помню, как ослепительно сияли они от счастья и обожания. Это было прекрасное, чудеснейшее время и лучшие годы в моей жизни. Всё это время я жил, как у Христа за пазухой и в ус не дул.

(Резкий, злой порыв ветра. Колокольчик обрывается. Голос резко меняется — горький, злой. Оглядывает себя.)

Теперь же я всего лишь вшивый…

(Чешется.)

…и никому не нужный уличный бродяга. Жалобно выпрашивающий своим мяуканьем внимание и объедки у безразличных прохожих.

(Кот тянется вперёд, к зрителю. Голос громче — боль и отчаяние.)

Эй! Люди! Ну что же вы проходите мимо? Неужели вы не замечаете меня?! Неужели вы не замечаете…

(Пауза. Молчание.)

(Тихо, с обидой.)

…меня.

(С грустью опускает голову. Голос — философский, усталый.)

Лишь только редкие равнодушные взгляды в мою сторону, да пинки — вот и всё, что у меня осталось.

(Оглядывает мостовую.)

Я сижу на холодной мостовой и вспоминаю свою прежнюю жизнь.

(Задумывается.)

Впрочем… я опять отвлёкся.

(Вздыхает.)

Скоротечно проходили годы и моя Настенька стремительно росла.

(Опускает голову.)

Я же неумолимо старел в это самое безвозвратное время.

(Покачивает головой.)

В конце концов, она повзрослела, вышла замуж за какого-то провинциального пройдоху и перебралась в соседнюю губернию.

(Голос холоднее, злее.)

Не прошло с того дня и недели, как её дражайший папенька, терпевший меня всё это время только ради дочери, указал мне на входную дверь.

(Вдалеке — резкий, злой скрип распахнувшихся дверей. Из них вываливается пьяный смех, неразборчивые обрывки голосов. Оборачивается на смех и грустно смотрит.)

Вот так из счастливчика и баловня судьбы я в одночасье превратился в зловонного бродягу.

(Сглатывает.)

Выбросили за ненадобностью. Словно я папиросный окурок какой-то.

(Задумывается. Горькая усмешка.)

«Мышей ловить перестал…» Во как.

(В голосе появляется злость.)

Конечно… Чего уж там. Тварь бессловесная всё стерпит. И как только язык у него повернулся такое сказать?

(Возмущённо. Смотрит туда — где был его дом. Где остался тот, кто его выгнал.)

Я же всю свою жизнь домашним был! Да я этих мышей проклятых и в глаза не видел до последнего времени! Я, может быть, от природы не перевариваю сырого мяса!

(Успокаивается. Тише, с горечью.)

В конце концов, они же все больные неизвестно чем, эти грызуны.

(Устало.)

Да и стар я стал для подобных дел. Ни зубов, ни когтей, ни былой прыти.

(Тяжело вздыхает.)

Какое-то время, после моего унизительного выдворения, я ещё бродяжничал и скитался в поисках благословенного приюта.

(Качает головой.)

И где только нелёгкая меня не носила. Мыкался я, горемычный, по белу свету во всех его направлениях. Всё больше, конечно, по северной стороне.

(Горькая усмешка.)

Да-а-а… Велика Россия-матушка. А уголка для меня так нигде и не нашлось.

(Осматривается вокруг.)

И вот я здесь. Практически на том же самом месте, где всё и начиналось…

(В растяжку. С особой горечью.)

…много-много лет тому назад.

(Голос срывается.)

До чего я докатился… Побираюсь, словно нищий на паперти. Подаст ли кто-нибудь сегодня что-нибудь?

(Отчаянно и сипло — к зрителю.)

Мя-я-я-у!

(Задерживает взгляд. Опускает голову. Грустно.)

Эх… Никому я не нужен. Зазря только глотку деру. Всё псу под хвост.

(Смотрит прямо в зал. Говорит доверительно, с болью.)

Знаете, как невыносимо жить такому, как я? Отовсюду тебя гонят, бранят последними словами, на чём свет стоит. Иной раз даже камнем запустят вслед.

(Притрагивается к боку. Вздрагивает.)

Было и такое.

(Отворачивается, сникает.)

Вокруг тебя просто немыслимое количество всякого рода опасностей. И никому нет никакого дела до твоих невзгод.

(Покачивает головой.)

Н-да…

(Ветер отступает. Смотрит вдаль. Надежда в голосе.)

Выйдет ли она ещё… Эта добродушная барышня, которая боялась ко мне прикасаться. Но всегда подбрасывала что-то съестное при встрече.

(Голос теплеет. Ветер едва слышен.)

Неделю тому назад это были вполне даже съедобные остатки какого-то рыбного пирога. А до этого что-то похожее на котлеты. Мяса там конечно же и не чувствовалось. Но внешне это были… (с умилением и расстановкой) …самые настоящие котлеты.

(Грустная усмешка.)

Смешно даже вспоминать, что когда-то я воротил от них свой нос. Как это давно было.

(Мечтательно.)

Сейчас же я сижу и с умилением мечтаю о них, как о чём-то невероятно восхитительном и прекрасном.

(Задумался.)

Называла меня замухрышкой. И я охотно откликался на это досадное прозвище.

(С лёгкой улыбкой.)

А всё потому, что обычно после этого слова мой желудок наполнялся каким-нибудь скудным, но всегда долгожданным и лакомым для меня угощением.

(Смотрит вдаль. Философски.)

Как же оказывается мало нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливым.

(Сквозь усмешку.)

О котлетах он мечтает.

(Тихо, с обречённостью.)

А ведь у меня уже третий день к ряду маковой росинки во рту не было.

(Ветер усиливается. Приближаются шаги. Лёгкие, вразнобой, с паузами. Не слышит их — поглощён своим криком.)

(Входит Парочка. Идут под руку. Мужчина что-то шепчет ей на ухо. Она смеётся.)

Как же нестерпимо хочется есть! Хотя бы что-нибудь! Хотя бы малюсенькую крошечку!

(Замирает, поднимает голову. Замечает проходящую парочку. Кланяется едва заметно. Натянутая, униженная улыбка.)

Доброго здоровьица.

(Женщина тянется рукой к коту. Мужчина тут же одёргивает её за локоть и, на ходу, что-то быстро шепчет ей на ухо. Она оборачивается. Смотрит на кота. Оба смеются, уходя всё дальше.)

(Провожает взглядом. Шаги удаляются.)

Очередная парочка прошла. Такие счастливые. Идут под руку и нежно воркуют.

(Голос злой, обиженный.)

Она было потянулась ко мне…

(Короткая пауза.)

…а он одёрнул её и сказал, что я блохастый.

(Возмущённо. Вслед ушедшей парочке.)

Да нешто у меня выбор какой-то был?! Блохастый! А ты поживи с моё в подворотне. Глядишь и не такими ещё прелестями обзаведёшься.

(Тихо, с горечью.)

Никакого сострадания. Никакого сочувствия чужому горю.

(Приближаются шаги. Поворачивает голову.)

(Входит Дворник. Идёт тяжело, нетвёрдо. Бормочет неразборчиво. Пьян, озлоблен.)

Ещё один идёт… От этого точно ничего хорошего не жди.

(Съёживается. Всматривается.)

Холера. Какое озлобленное лицо. Совсем как у нашего дворника спозаранок, когда Авдотья гривенник на выпивку не даёт.

(Зажмуривается. Отворачивает голову.)

Сейчас наверняка пнёт под бок своим сапожи…

(Дворник замахивается ногой. Движение явное, читаемое, агрессивное. В момент, когда нога должна коснуться кота, свет мгновенно гаснет. Полная темнота. Слово «сапожи…» остаётся недоговорённым.)

(Глухой, влажный удар. Воздух с хрипом вырывается из лёгких. Ветер пропадает. Короткая, страшная тишина. Ветер возвращается — плавно, едва слышно. Слышны удаляющиеся шаги. Тяжёлые. Равнодушные.)

(Свет вспыхивает. Кот лежит в отдалении — он «перемещён ударом». Актёр стоит над ним и смотрит сверху вниз. Его лицо искажено болью, дыхание прерывистое. Дворник уже уходит — спокойно, не оглядываясь.)

(Долгая пауза. Актёр медленно опускается на колени. Не касается кота. Цепенеет.)

ГОЛОС КОТА ЗА СЦЕНОЙ (из темноты, с верхнего яруса, тихо, сбивчиво). …ще…е…ем…

(Замирает.)

(с болью, отстранённо)

Бо-о-же… Ещё и со всего размаха… Какая боль…

(Затихает. Голос совсем тихий.)

Всё… расплывается…

(Актёр закрывает глаз. Тело неподвижно.)

И вот уже окончательно… темнеет в моих глазах.

(Пауза. Очень долгая.)

(тихо, с отчаянием)

Ну почему… вы такие злые? Я же… ничего плохого не сделал. Абсолютно ничего. Я просто… из последних сил… цепляюсь за жизнь.

(Ветер. Шорох.)

Я… хочу… жить…

(Пауза. И вдруг — звук шагов. Других. Лёгких. Быстрых. Они приближаются. Кот не слышит их — уже на грани, почти без сознания.)

(Входит Спасительница. Идёт быстро, легко. Увидела. Останавливается над телом кота, медленно опускается на колени. Её губы шевелятся — она говорит, но слова не слышны. Только глухой, отдалённый и неразборчивый звук.)

(Спасительница тормошит кота.)

(ещё тише, ещё дальше)

Холодный ветер… словно алчный хищник… треплет моё… уже почти бездыханное тело…

(Спасительница берёт кота на руки.)

И я… как будто бы… отрываюсь от бренной земли… и парю над ней…

(Спасительница укутывает кота в шаль.)

Какое-то лёгкое тепло…

(Лицо спасительницы искажается — она беззвучно кричит. Умоляет. Зовёт. Гладит морду кота.)

(Актёр медленно протягивает руку к коту. Не касается. Замирает.)

Я слышу… чей-то неясный голос… где-то вдали… Он тихо зовёт меня…

(Пауза.)

Должно быть… это конец…

(Долгая пауза. Почти тишина.)

(Сквозь тишину, издалека — едва уловимый, мягкий всплеск того самого детского смеха. За ним, ещё тише: «Ну же, Пьер!» — голос Настеньки. Фраза вспыхивает и тут же тает. Это не внешний шум, а воспоминание, которое само всплывает в сознании кота.)

(Актёр осторожно касается лапы кота кончиками пальцев. Очень мягко, почти нерешительно.)

(с проблеском надежды)

Постойте-ка… Это же чьи-то руки! Это определённо чьи-то тёплые и мягкие руки. И даже голос теперь мне кажется до боли знаком.

(Медленно, с трудом приоткрывает глаз. Фокусирует взгляд.)

КОТ (тихо, но с узнаванием, с теплотой). Это она.

(Пауза. Слышно дыхание актёра и тихий шорох шали. Спасительница смотрит на кота и едва заметно улыбается.)

Ma sauveuse. Ma bonne sauveuse. Та добродушная женщина, что подкармливала меня день ото дня, спасая от голодной смерти.

(Спасительница плавно поднимается с котом на руках. Актёр держит кота за лапу и поднимается вместе с ней. Встают одновременно — взгляд Актёра на Спасительнице. Подъём собранный: не усилие, а разрешение.)

(Кот смотрит на неё. Глаз закрывается. Тело расслабляется. Он больше не говорит.)

ГОЛОС КОТА ЗА СЦЕНОЙ (очень тихо, с нежностью, почти благоговейно). Укутала меня во что-то…

(Спасительница уносит кота. В глубине сцены, одновременно с ней, почти незаметно, проходит Дамочка — тот же типаж, что мелькал в начале: уверенная походка, отстранённый взгляд. Движется беззвучно, «в пустоту», никого не замечая. Слышны лёгкие, быстрые шаги Спасительницы. Они удаляются и плавно тают.)

(почти шёпотом, с доверием)

Уносит с собой…

(Очень тихо — короткое, едва уловимое мурчание, тут же растворяющееся.)

(Ветер отступает и растворяется. Долгая пауза. Тишина.)

(Актёр стоит неподвижно, прислушиваясь к тишине. Свет медленно тускнеет, но не гаснет полностью: фигура Актёра остаётся читаемой в полумраке. Один медленный, сдержанный поклон в зал — не пафосный, не благодарный, а как передача истории дальше. Лицо спокойное, без ответа. Выпрямляется. Делает шаг назад — в темноту. Не поворачиваясь. Не отводя взгляда. Свет медленно гаснет.)

ЗАНАВЕС

__________________________________

Примечания автора:

Mon cher Pierre. — Мой дорогой Пьер.

Ma sauveuse. — Моя спасительница.

Ma bonne sauveuse. — Моя добрая спасительница.

ПРИНЦИП ПОДАЧИ: КУКЛА СРЕДИ ЛЮДЕЙ

Формула: Актёр и кукла — одно существо. Кукла — тело, актёр — душа. Люди — мир, который проходит мимо.

Это синтетическая пьеса, где кукла и человек существуют в одном пространстве. Это контраст между одушевлённым страданием (кукла) и равнодушной жизнью (люди). И в этом столкновении рождается смысл: беспомощность и свобода, ожидание и равнодушие, страдание и спасение.

ПРИНЦИП «ДВУЕДИНОГО СУЩЕСТВА»

Инверсия чревовещания. В классическом чревовещании смысл строится на иллюзии: зритель верит, что говорит кукла, а человек — лишь посредник. В «КОТе» иллюзия строится на правде: кукла — это материя, физическое тело, которое не может говорить, но может существовать в пространстве. Тело молчит. Но у тела есть внутреннее: мысли, воспоминания, чувства. Актёр даёт им голос. Он озвучивает то, что кукла не может сказать сама: сознание, память и эмоции.

ДРАМАТУРГИЧЕСКИЙ ПРИЁМ: ПОСТЕПЕННАЯ ВИЗУАЛИЗАЦИЯ

Пьеса строится на переходе от пустоты к телу: сначала тишина, потом звук, потом плоть.

Нулевая ступень — тишина. Мир ещё не звучит. Он есть как пустота — тёмная, немая. Это исходная точка: ничего не происходит, никого нет.

Первая ступень — ветер. В темноте и тишине постепенно проявляется ветер. Сначала едва различимый, потом всё отчётливее. История рождается из темноты, тишины и ветра. Прежде чем появится кто-либо, мы слышим только мир — его холод, его злость, его пустоту.

Вторая ступень — прохожий. Только шаги. Никакой фигуры. Он — все и никто. У него нет лица. Это не человек, а образ мира, который проходит мимо.

Третья ступень — экипаж. Только звук. Громче, быстрее, агрессивнее. Мир несётся мимо. Он опасен.

Четвёртая ступень — живые фигуры (Толстяк, Дамочка, Парочка, Дворник, Спасительница). Мир постепенно «набирает плоть» и становится всё более конкретным и безжалостным. Мир наполняется людьми.

СЦЕНА УДАРА. ПРИЁМ СВЕТО-ЗВУКОВОГО МОНТАЖА

Задача: передать физическое насилие над куклой, не показывая его напрямую. Зритель должен почувствовать удар, а не увидеть его. Этическая сторона снимается через монтажный разрыв, эмоциональная — усиливается за счёт воображения зрителя.

Партитура сцены:

1. Замах внутри слова. В момент, когда кот произносит «сапожи…», дворник (живой актёр) замахивается ногой. Движение явное, читаемое, агрессивное. Кукла не защищается — она не может.

2. Обрыв изображения. В момент, когда нога должна коснуться куклы, свет мгновенно гаснет. Зал погружается в полную темноту. Слово «сапожи…» остаётся недоговорённым. Визуальный ряд прерван.

3. Звуковой акцент. В темноте звучит глухой, влажный удар. Сразу за ним — воздух с хрипом вырывается из лёгких. Это не крик. Это звук тела, которое сломалось.

4. Пауза. Одна-две секунды полной темноты и тишины. Зритель додумывает удар. В этот момент он сам становится соучастником — он знает, что произошло, но не видел этого. Ветер плавно возвращается. Слышны удаляющиеся шаги.

5. Возвращение изображения. Свет вспыхивает. Картина изменилась: кукла кота лежит в отдалении — она «перемещена ударом». Актёр стоит над ней и смотрит сверху вниз — душа отделилась от тела. Дворник уже уходит — спокойно, не оглядываясь. Зритель видит следствие, а не причину.

6. Дальнейшее действие. Кот остаётся один. Удар совершился — но за кадром. Зритель завершил его сам.

7. Долгая пауза. Ещё одна пауза — очень долгая. Актёр медленно опускается на колени. Не касается кота. Цепенеет. Зритель думает, что всё кончено.

8. Возвращение звука и голоса. «…ще…е…ем…» — слово, оборванное ударом, возвращается. Но это не говорит актёр. Актёр стоит молча и неподвижно. Кукла неподвижна. Кот на грани смерти. Его внутренняя речь транслируется голосом за сценой. Тело молчит. Голос звучит.

9. Возвращение речи. «Бо-о-же… Ещё и со всего размаха… Какая боль…» — тихая констатация.

ПРИЁМ СИНХРОНИЗАЦИИ: СЛОВО И ДЕЙСТВИЕ

Один из ключевых приёмов финала — синхронизация двух пластов: того, что чувствует кот (голос за сценой), и того, что делает Спасительница (физические действия на сцене).

Зритель одновременно видит правду и слышит иллюзию. Он видит, как Спасительница опускается на колени, тормошит кота, берёт его на руки, укутывает в шаль. И слышит, как голос кота называет руки ветром, подъём — полётом души, шаль — предсмертным теплом. Он видит спасение и слышит смерть. Эти два пласта не совпадают — и в этом смысл.

Это не классическая драматическая ирония, где зритель точно знает больше героя и чувствует превосходство. Здесь текст кота настолько убедителен, что зритель, несмотря на то что видит спасение, на секунду сам верит в смерть. Он знает больше, чем герой, но не до конца. Он колеблется вместе с ним. Обе версии — спасение и смерть — существуют одновременно и живут параллельно до самого финального узнавания.

Как это работает

1. Руки как ветер.
Спасительница опускается на колени, тормошит кота. Голос за сценой в это время произносит: «Холодный ветер… словно алчный хищник… треплет моё… уже почти бездыханное тело…». Кот чувствует её прикосновения, но не понимает, что это она. Для него это ветер. Для зрителя — руки.

2. Подъём как полёт.
Спасительница берёт кота на руки. Голос произносит: «И я… как будто бы… отрываюсь от бренной земли… и парю над ней…». Кот не понимает, что его берут на руки. Он интерпретирует это как смерть. Его сознание угасает, и подъём тела он воспринимает как отрыв души от земли. Это его иллюзия. Зритель же видит спасение — женщина поднимает умирающее животное.

3. Шаль как тепло.
Спасительница укутывает кота в шаль. Это тёплое, заботливое, живое действие. Женщина пытается согреть умирающее животное. Зритель видит спасение в его самой простой, физической форме — тепло. Голос произносит: «Какое-то лёгкое тепло…». Кот не знает, что это шаль. Он не знает, что это она. Для него это предсмертное тепло.

Здесь впервые смыслы начинают сближаться, хотя ещё не совпадают:

1. Раньше (руки = ветер, подъём = полёт) расхождение было полным. Кот интерпретировал действия Спасительницы как противоположность тому, чем они были.

2. Теперь (шаль = тепло) расхождение сужается. Кот всё ещё думает, что умирает, но ощущение — тепло — совпадает. И шаль, и предсмертное тепло — это тепло. Просто одно — живое, другое — смертное.

Связь с началом пьесы.
Здесь работает та самая арка мурчания: «Мне было тепло и уютно». В финале Спасительница укутывает кота в шаль, и он чувствует «лёгкое тепло». Это не случайное совпадение слов. Это возвращение к истоку. Кот прошёл путь от материнского тепла через холод мостовой и вернулся к теплу. Только теперь это не мать, а Спасительница. И он ещё не понимает этого, но его тело помнит это ощущение.

4. Голос как зов. Безгласность Спасительницы.
Спасительница говорит — губы шевелятся, она произносит слова, переполненная чувствами, плачет. Но зритель «внутри кота»: кот на грани, он не слышит её слов. Зритель тоже не слышит — он видит только губы, жесты, слёзы и слышит глухой, отдалённый, неразборчивый звук. Голос кота произносит: «Я слышу… чей-то неясный голос… где-то вдали… Он тихо зовёт меня…». Для кота это далёкий, неразборчивый зов — он ещё не узнаёт голос. Для зрителя — беззвучно шевелящиеся губы. Это не немота персонажа, а позиция зрителя «внутри кота». Единственный голос, который звучит для зала, — голос кота за сценой.

5. Тепло как пробуждение — «Постойте-ка…»
После «Должно быть… это конец…» и паузы кот начинает возвращаться к реальности. Голос за сценой произносит с проблеском надежды: «Постойте-ка… Это же чьи-то руки! Это определённо чьи-то тёплые и мягкие руки. И даже голос теперь мне кажется до боли знаком». Это переходный момент — кот перестаёт воспринимать прикосновения как ветер и осознаёт, что это руки. А голос, который раньше был «неясным» и «где-то вдали», теперь кажется ему «до боли знаком». Узнавание начинается ещё до того, как кот открывает глаза: сначала — руки вместо ветра, потом — знакомый голос вместо абстрактного зова. Это ступень между иллюзией смерти и реальностью спасения. Но для зрителя Спасительница по-прежнему беззвучна — он видит губы, но не слышит слов. Кот начинает различать её голос, зритель — нет.

6. Момент «Это она» как двойной катарсис.
Когда кот открывает глаза и говорит «Это она» — это не просто узнавание. Это завершение уже начавшегося процесса. Это возвращение к реальности. Из смерти в жизнь. И это разрешение всей сцены. Причём разрешение двойное: и для кота, и для зрителя. Фраза «Это она» бьёт не только по коту, но и по зрителю. Но бьёт по-разному. Для кота это узнавание. Для зрителя — разрешение сомнения. В первой версии зритель просто подтверждал свою правоту. Здесь зритель разрешает своё собственное сомнение. Происходит двойной катарсис — и для героя, и для зала. Кот догоняет зрителя в знании, а зритель догоняет кота в сомнении. Они встречаются в этой точке.

Узнавание идёт ступенями: сначала иллюзия смерти, затем пробуждение через ощущения (руки, знакомый голос) — и только потом зрительное подтверждение.

7. Схлопывание приёма — «Укутала меня во что-то… Уносит с собой…»
После «Это она» кот произносит ещё одну реплику — голосом за сценой, очень тихо, с нежностью: «Укутала меня во что-то… Уносит с собой…». И это впервые совпадает с тем, что Спасительница делает на сцене. Всю сцену голос кота и действия Спасительницы расходились: руки назывались ветром, подъём — отделением души от тела, шаль — предсмертным теплом. Теперь кот описывает реальность правильно: его укутали, его уносят. Слово и действие, которые расходились всю сцену, звучат в унисон. Расхождение — основа приёма — исчезает. Это и есть граница приёма: до этой реплики — двойная реальность, после — одинарная. «Это она» — это узнавание лица. «Укутала меня. Уносит с собой» — это уже понимание происходящего. Узнавание и понимание — разные ступени. И только на второй ступени приём себя исчерпывает.

ПРИЁМ «ЗВУКОВОЙ ТРИАДЫ»: КОЛОКОЛЬЧИК, СМЕХ, МУРЧАНИЕ

Звуковая партитура пьесы строится не на фоне, а на системе лейтмотивов. Три звука: колокольчик, смех и мурчание — проходят через всю пьесу и формируют её эмоциональный каркас.

1. КОЛОКОЛЬЧИК — звук памяти и надежды

Колокольчик — это маркер счастливого прошлого. Он появляется, когда кот погружается в воспоминания: о материнском тепле, о Настеньке, о первой встрече с ней. Его звук — нежный, мелодичный, то звенит громче, то приглушается.

Механика:

1. Колокольчик возникает, когда кот погружается в воспоминания.

2. Он обрывается резким порывом ветра или шагами — когда реальность врывается в сознание кота.

3. В финале он не возвращается — но его функцию берёт на себя тепло шали и мурчание.

Смысл: колокольчик — это отзвук прошлого, которое кот пытается удержать. Его обрывы — это моменты, когда реальность оказывается сильнее памяти.

2. СМЕХ — индикатор деградации мира

Смех в пьесе не однороден. У каждого персонажа свой. И каждый — смысл. Вместе они выстраиваются в один ряд: от нежного до жестокого. Это шкала. И это зеркало мира.

Четыре типа смеха:

1. Детский смех Настеньки — в момент первой встречи. Мягкий, на грани слышимости, вспыхивает и тает. Это смех принятия и нежности.

2. Пьяный смех из экипажа — грубый, агрессивный, неразборчивый. Мир несётся мимо, и этот смех — его звуковой портрет.

3. Пьяный смех из трактира — резкий, злой, неразборчивый, с обрывками голосов. Это смех предательства и изгнания.

4. Смех парочки — лёгкий, но жестокий. Мужчина одёргивает женщину, и оба смеются над котом. Это смех равнодушия и превосходства.

Кульминация: в финале, когда кот находится на грани смерти, сквозь тишину снова вспыхивает детский смех Настеньки — и за ним её голос: «Ну же, Пьер!». Это воспоминание само всплывает в сознании кота. И именно после этого Актёр (душа) касается куклы (тела). Душа возвращается в тело благодаря памяти о любви.

Смысл: смех — это отношение мира к коту. Детский смех — это любовь. Пьяный смех — это агрессия. Смех парочки — это презрение. И в финале именно детский смех становится спасительным сигналом, который вырывает кота из небытия.

3. МУРЧАНИЕ — триада жизни

Мурчание появляется трижды. И каждый раз оно означает разную ступень жизни кота.

Первое мурчание — слепой котёнок.
«Я одним из первых добирался до материнских сосцов и жадно пил из них сладкое молоко. Мне было тепло и уютно».
(С заднего плана — очень тихо, прерывисто, мягкий, почти детский звук, похожий на сопение или едва уловимое урчание. Не ровный, дрожащий и тут же растворяющийся.)

Это инстинктивное мурчание. Кот ещё слепой, он не видит мира, но чувствует тепло и сытость. Слова «тепло и уютно» — ключевые: они отразятся в финале, когда Спасительница укутает его в шаль.

Второе мурчание — на коленях у Настеньки.
«Я сворачивался в клубок на её коленях и в полудрёме мурчал… от удовольствия».
(С заднего плана, из темноты, мягко, ровно — тёплое, уверенное мурчание. Затихающее вместе с фразой.)

Это осознанное мурчание. Кот уже видит мир, он знает, что любим, и мурчит от удовольствия. Это звук счастья, которое кот помнит и к которому стремится.

Третье мурчание — финал, Спасительница.
ГОЛОС КОТА ЗА СЦЕНОЙ (очень тихо, с нежностью). Укутала меня во что-то…
(Спасительница уносит кота…)
Уносит с собой…
(Очень тихо — короткое, едва уловимое мурчание, тут же растворяющееся в тишине.)

Это финальное мурчание. Оно не громче первого, но в нём — весь пройденный путь. Кот вернулся к тому самому «тепло и уютно», но теперь это тепло — не материнское, а шаль Спасительницы. Круг замкнулся.

Смысл: мурчание — это арка жизни кота: от слепого инстинкта к осознанному счастью и к финальному покою. Три мурчания — три ступени: сначала тепло, потом любовь, потом спасение.

Главный принцип: звук в пьесе не иллюстрирует действие — он его создаёт. Шаги — сначала единственный носитель образа, потом предвестник тела. Колокольчик маркирует память: звучит только там, где живёт прошлое, и обрывается, когда врывается реальность. Мурчание — само чувство: в воспоминаниях это память тела о тепле, в финале — возвращение к теплу наяву. Это не фон. Это язык пьесы, на котором говорит мир, память и сам кот.

КОМПОЗИЦИЯ: НАЧАЛО И ФИНАЛ

Мир проявляется постепенно — от черноты к очертаниям, от очертаний к плоти. И так же постепенно уходит: не обрывается, а затухает. В начале: темнота, тишина, пауза, ветер, свет. В финале: ветер исчезает, пауза, тишина, темнота. Начало разворачивается, финал сворачивается. Вместе с миром разворачивается и сворачивается история о коте. Начало и финал различаются по сути: в начале — холод и ожидание (зов «Мя…» не услышан), в финале — тепло и завершение (мурчание, спасение). Это не симметрия. Это разрешение.

© Михаил Реденков, 2026