Герундий, или Неопределённость

«Лучшая месть — забвение, оно похоронит врага в прахе его ничтожества»
Бальтасар Грасиан



I


Проснувшись рано поутру, я уже понимал, что сегодня убью этого подонка Герундия. Я ведь пообещал себе это ещё три дня назад. Род Блиндерёхеров не терпит таких оскорблений –  вообще никаких оскорблений. Зря он думает, что я сделаю исключение.

Неделю назад мой добрый дядя Стирр решил убить Монстра из пещеры, который каждый месяц приходил и пожирал жителей дома, что был ближе всех к нему. Вместе с домом. Не то чтобы его кто-то видел – каждый встретивший Монстра погибал. А приходил он только ночами. Благо, на окраине жили самые бедные, никчёмные люди (недавно я уверился в этом!).

Мы с тётушкой Верт долго отговаривали его – мы могли просто уехать из деревни и уже собирались в ближайшие недели. Но он, авантюрист, был неумолим. Дядя Стирр долго копил силы, ему вручили лучшие, трофейные, закалённые латы, несколько пик и коня. Он был героем ещё до своего похода. Ведь был первым.

А тот, кого Монстр должен был съесть следующим, оказался вызван, чтобы стать оруженосцем дяде. Звали его Герундий.

Человек это был юродивый, не от Бога и не от мира сего. Мне ровесник, – 19 годов от роду – он был явно лишён всякого ума. Его не разочаровала ни весть о его черёде в рот к Монстру, ни об участии в смертельно опасном хождении на хищника. Напротив, он был рад, ничуть не подавлен. Натура у него была такова столько, сколько его свет помнит. Ничем нельзя было его расстроить: его лупили, резали мальчуганы, били палками за воровство. Он смеялся и говорил несусветицу, что горести в этом мире нет. «У тебя она под носом, кретин! Тебя скоро съедят!». Нет, ему было неважно, совсем.

Ходил он весь, с головы до ног, в бинтах – из-за порезов. Его попросту почему-то всегда было больно бить кулаками, ногами, да иногда и палками – будто обратно удар отдавало. Как бил его, так постоянно синяки появлялись и у меня. Вот потому и начали резать его – в ножи не возвращало. А он откуда-то достал клевец. Так просто случилось перемирие – но мне, откровенно говоря, просто надоели простые драки.

И отправился он в поход, радостный. Навалили скопом на него пики, и свой молоток несчастный взял тоже. Волочился хвостиком за дядей Стирром, а он вёл его в лес.

Великий был бы подвиг, или хотя бы великая жертва! Неделя прошла с начала похода. С трудом, но всё ещё верилось в дядино выживание.

Дня четыре назад в деревню пришёл лесничий, который в роще к пещере близко живёт. Не знаем мы, как Монстр обходит его стороной, да и неважно это. Рассказал лесничий нам, что видел Герундия. В крови по локти, он брёл со своим клевцом, один.

– Как же так?! И чего он не возвращается?! Или почему не помер там?! – восклицал я в первых рядах тогда.

– Не знаю, не узнал, юный Блиндерёхер… – лесничий не говорил ничего дельного.

И тётушка Верт лишь томно вздохнула, точно помню. Сказала мне:

– Пойдём, подождём чего хорошего, мой Фир…

Но я знал, что и она не проявляла искреннего смирения перед такой несправедливостью. Просто терпела унижение – а я считаю, что ситуация донельзя унизительная – и молила судьбу наставить семью нашу на путь лучший.

Может, молитва сработала. Ведь сегодня я убью этого труса. Может, он наконец разрыдается, когда окажется при смерти.

Наведя нужный туалет на лицо, я достал из отцовской комнаты, переделанной под трофейную после смерти, его рапиру. Было бы словно знаменательно убить противника рода такой реликвией. Мне, тем более, никто уже не запретит. На секунду засмотрелся на стену: на ней висело ещё несколько рапир, тренировочных мечей и плеть – что первое в глаза бросается в принципе, когда заходишь в музей. На трёх посеребрённых нитях вереницами висели зубы, пальцы и уши обидчиков семьи. Очень хорош был мой отец. Жаль, что зарезали исподтишка.

На торжество справедливости я собрался очень красочно, почти при параде – лучшие красные рубашка и панталоны, аккуратные туфли. И сзади, за поясом, мой любимый охотничий нож с железным соколом на конце рукояти. Таких бледных пальцев, как у Герундия, в коллекции нет ещё.

«Если б он был хоть сколько-то невиновен и благочестив, подонок бы удосужился хотя бы вернуться в деревню».

На улице смердело так, что ударяло в нос. Из-за жары, видимо, запах от всего валяющегося и воняющего дерьма поднимался вверх. В любой другой день я бы развернулся и подумал трижды, так ли мне надо по делам. Конечно!.. Не сегодня. Такой я смелый в день отмщения.

Прохожие сразу начали глазеть на отцовскую рапиру на моём поясе. Обычно я ношу свою, не слишком примечательную, но тоже готовую к действию. У отца же рукоять была украшена несколькими рубинами и узором в виде стальных перьев. Вся поблёскивала на свету дня. Такую красоту не каждый день увидишь, и я сам себе завидую, что она досталась мне.

Впрочем, никто не удосужился поинтересоваться, а в чём это такой повод, чтобы носить подобные реликвии так просто. Стеснялись, что ли. Оно, может, и к лучшему – поставить люд перед фактом моей победы будет даже более грандиозно, чем дать повод посплетничать заранее. Хотя, в общем плане и в самой грандиозности мои намерения разве сильно отличаются от похода на Монстра? Я, тем более, верну дяде и посмертную честь (а вдруг он – что даже лучше – жив!..), когда убью.

По пути к лесу, мне повстречался мой добрый товарищ Гезихт Шаунер. Он тоже был из зажиточного дома, но попроще нашего. Знакомы мы с ним ещё с детства.

– Здоров будешь! – воскликнул он ещё издалека.

– И тебе не хворать, Гезихт.

– А куда путь держишь? И мину кислую свою? – Гезихт ухмыльнулся, – Уж небось опять кто нахамил?

Меня всегда раздражали его донельзя откровенные просторечия, но с кем судьба свела, с тем и живём.

– Верно, – проговорил я спокойно, – Вчера простак с окраин оттоптал мне ноги, пока нёс вёдра от колодца. Не извинился.

Врать было удивительно легко – особенно сейчас, когда ложь всем принесёт пользу.

– Во кошмар! Похоже, сильно отдавил, раз ты с отцовской шпагой разбираться идёшь!

Конечно, как он мог это не подметить.

– С рапирой, – холодно уточнил я, – К слову, Гезихт. Что-то интересного сталось с тем самым Герундием? Затишье пока было.

– Не-а! Ну, как нет – слухи ходят. На поляне, где в центре дуб одинокий и старый растёт, кто-то видел его, когда за грибами ходил. Сейчас же смело это – ходить в чащу, где пещера, Монстр, всякое; потому и рассказывал грибник – причём воодушевлённо очень. Но это так, сам понимаешь, поговаривают!..

Гезихт явно был в приподнятом настроении. Ему будто было приятно стоять со мной, питаться моим статусом.

– Хорошо, – а что ещё сказать мне было? Надо же держаться холодно.

– А ты чего спрашиваешь?

Невероятно пытливый человек – Гезихт.

– Вот жду, пока наконец об этом нищем не будет слуху. Незачем возносить таких как он…

– Чем же это возносить?

– Разговором, – отрезал я, – Даже разговором.

– А-а… – протянул Гезихт.

Всё, что мне было нужно, я от разговора получил. Больше им утруждать себя смысла я не находил.

– Я, пожалуй, пойду тогда. Ты слышал о моих делах… До свидания, Гезихт.

– Ну, бывай, Фир, – товарищ мой поправил свою шляпку и жакет, а затем пошёл дальше. Он точно пару раз обернулся мне вслед – я его знаю. Но я в ответ не посмотрел. Незачем, ничего это не даёт! Многовато сентиментальности.

Я направился дальше в лес. Миновал площадь, где постоянно наша семья участвовала в дуэлях. У нас, не зря будет сказано, есть в музее книга, где каждая дуэль семьи и каждое вынутое из вражьих уст извинение записано – её придумал мой добрый дедушка, уже покойный; у него было феноменальная память, отец говорил, – дедуля помнил каждую свою дуэль, потому ему не составило труда изложить всё в своего рода летописи. Я, бывало, зачитывался и хотел пересчитать все разы, когда наш род героически защищал свою честь. Был ещё маленький, потому и считал плохо – доходил где-то до сотни и сбивался. Думаю, стоит как-нибудь пронумеровать каждый наш семейный подвиг. Особенно, если я стану главой рода…

Вышел к лесу к обеду. В его чащу вела лишь одна тропа, хорошо протоптанная. Шла она через весь лес, что, собственно, мне было не слишком нужно и важно. Я счёл обязательным лишь зайти к лесничему, чья хижина у тропы была где-то в центре леса. Полезно.

Шёл я довольно долго, постоянно смотрел по сторонам – стоит быть бдительным. Скорее, я надеялся заранее высмотреть поляну, о которой мне рассказал Гезихт. Зверей хищных в лесу, вроде как, нет. Опасаться привыкли только Монстра… Не об этом. До хижины я добрался, когда день уже шёл к закату, и собиралось меркнуть. Мне, всё же, хотелось разобраться со всем при свете, а потому нельзя было больше медлить, даже в разговоре.

Я постучался в дверь, размеренно. Внутри затарахтело глиняной посудой и деревом о дерево. Ещё немного погодя, мне открыл лесничий – приземистый, немного пухлый, седой мужичок.

– Здравствуйте, юный Блиндерёхер! Есть нужда зайти?

Я попытался взглянуть ему в глаза, но их прятали карнизом удивительно густые серые брови. Пухлые щёки делали его похожим на большой гриб.

– Добрый вечер. Нужно поговорить с тобой.

– О-хо! Это же, как говорится, честь для меня. Проходите, присаживайтесь.

Лесничий пропустил меня перед собой, и я вошёл. Мне в его хижине в глаза не бросилось ничего: словно деревянная пещера. На некоторых брёвнах рос мох, так густо, будто присваивая себе этот кусок дома. Решил не присаживаться на табурет, чтоб, если нужно, надавить на него ростом. Хотя, могла ли у него быть причина что-то таить?

– Вам что-то предложить съестного, или испить чего? – лесничий тоже остался стоять, следуя моему примеру.

– Уж нет, пустое это, – я немного устал, и пришлось говорить более прямо, – Мне спросить надо, и только: знаешь же, что Герундий всё ещё в лесу?

Лесничий немного смутился, но быстро ответил:

– Ну-с, конечно-

– Где конкретно? Где поляна, на которой он обосновался, судя по всему?

– А… Да, точно, точно, Вам же не до сплетен. Как я не догадался сам… Поляна его к востоку от моей хижины – туда ведёт небольшая тропа. Ну, как туда, – она к пещере идёт.

Меня почему-то очень заинтересовала одна деталь.

– К пещере… Вряд ли же ты эту тропу проложил?

– Конечно, отнюдь не я, какой-то прошлый лесничий.

Признаться, меня трясло от любопытства. Запах дерева бил в нос, а вросший в пол старик был будто единым целым с лесом и природой.

– Что ещё  меня интересует… – я немного трепетал, – Почему тебя Монстр не трогает?

Лесничий удивился вопросу, очевидно. У него все эмоции налицо, во время любого разговора. После же погрузился в мысли, на пару секунд.

– Ну-с, Он мне сам этого не говорил, хе, – лесничий чуть расслабился, лёгкая улыбка подняла его усы, – Я это так сам себе объясняю: Ему попросту незачем. Ест же он вашу окраину, а разве ж я окраина? Я, пущай так скажу, сам по себе.

Что-то меня насторожило в нём в тот момент. Он продолжал же:

– Мы с Ним похожи чуть. У нас обоих всегда есть одно дело, по которому мы иногда приходим к вам в деревню и так же быстро уходим! – улыбаться он стал больше, даже посмеиваться через слово, – Не находишь?

Я замялся и промычал, вроде утвердительно. Меня бросило в пот.

– Ну-ну! Я, небось, сосед ему больше! Хотя, может, если б я к вам чаще и по мелочной нужде ходил, он и меня бы съел поди, – ухмылка, – Я так думаю!

Очень, очень напугал холод, вдруг заменивший тепло от недавно топившейся печи. Это была нечисть, что давила на меня. Я было потянулся за ножом, но вовремя одёрнул руку, увидев, как обычная скудность мыслей вновь показалась на лице лесничего, будто он не то что не сказал чего-то страшного – вообще ничего не сказал. Рука ударилась о мой торс, будто была чужая. Взгляд мой на секунду – но так, чтобы старик заметил, – был брошен в окно, где понемногу смеркалось.

– Пора мне. До свидания, – еле выдавил я из себя обязательную формальность.

– Счастливо!

Дверь я захлопнул сам за собой. Ладонь сама прильнула к раскалывавшейся голове. Тяжко выдохнув и постаравшись выкинуть из разума всё не нужное для моей цели, я вновь запитал себя желанием мстить. Я коснулся рукой рубинов на рапире, как будто проверяя, не подменили ли её.

Что-то треснуло вдали. Я насторожился и невольно напряг уши. Тогда я невольно услышал песню, которую тихонько, сопя, как ветер, проникающий в щели между брёвен, твердил себе под нос лесничий.

«Он сказал: „Сходи с утра,
Не встречая ночи,
Вздумав всё.
Буран, буран
Ночью вспорет очи,
Оторвёт, заледенит
Уши и персты –
Пожалеешь:
«Зря пошёл!»
Этой ночью ты…“»

Народные напевы я уже слышал не раз, когда редко приходилось проходить мимо бедных дворов. Смысла вдумываться в них для меня точно не было. Я читал что-то и повыше.

Закат растянул мою тень до огромных размеров, и мне невольно захотелось стать таким же большим, десятиметровым. Но я перенял эту величину внутрь себя, осмелел, и, наконец, двинулся на поляну по едва видной тропинке. Правая рука моя теперь неподвижно отдыхала на рукояти рапиры, наверняка придавая мне вид статнее некуда.

Шелестело всё громче. Тропинку всё ещё было видно, но приходилось смотреть под ноги, лишь изредка поднимая глаза вперёд, чтобы не врезаться в какую-то низкую ветку. Так я и заметил спустя час хода вдалеке огонь. Внутри меня явно побеждала решимость, потому я пошёл только быстрее. Чем ближе я подбирался, тем шумнее становились вокруг птицы и всякая мелкая живность. И всё же, ничто не мешало дойти мне до поляны, кроме теперь уже беспощадно бьющего моё лицо и ветки вокруг ветра. Но разве такое может меня остановить?

Наконец, лес отступил, когда я вышел на поляну. В центре, как я уже и знал, рос огромный дуб. Про него, слышал, сложили не одну сказку, но в детстве меня баловали другими историями, покровавее. Неподалёку пылал костёр – факел на фоне дуба. А чуть поодаль стоял небольшой шалаш из веток и листьев. Из него едва заметно при свете костра торчали забинтованные ступни. Несомненно, это был Герундий – тощий, бледный. И раз я так в этом уверен, можно было не кричать в пустоту и сомневаться, здесь ли Вообще этот негодяй; он прямо перед носом, спит. Но нужно было его разбудить.

– Эй, мерзавец! – воскликнул я в сторону убогого, – Поднимайся на поединок!

Ноги мигом скрылись во тьме, и через нелепо тянущиеся мгновения из шалаша вылез такой же нелепый человек. Ростом он был чуть выше меня, но это не придавало ему никакого пафосного образа. Клевец, который вроде должен внушать хотя бы малейший страх, но в его руках оружие болталось будто бы бесхозно. На лице – пусть его и не видно из-за бинтов – определённо была улыбка, знакомая мне ещё из детства.

– Добрый вечер, незнакомец! – Герундий помахал рукой, – Меня зовут Герундий! С фамилией на «О»!

Я немного удивился. О его фамилии я никогда не слышал. Родители его были никому не известны и пропали без вести давно, и в своём роду он, видимо, остался один. Как-то сложилось, что он меня заинтересовал в первую же минуту по совсем другой пустяку. И я отвлёкся. Как оказалось, ненадолго.

– У тебя род есть, вот оно как? – я заметил, как огонь осветил еле видные золотые буквы на рукояти: «У. О.»

– Видимо! Отлично, не считаешь, незнакомец?!

– Но разве же ты не скажешь полной фамилии? – подумал я, что рано представляться. Как я помню, Герундия очень легко отвлечь.

– Проще, я её не знаю! Всё – на дедовском молоте написано! Я его полгода назад со шкафа достал. В детстве я до туда не доставал, представляешь, незнакомец? – радость в его тоне росла с каждой фразой, – Впрочем, ни в чём описанном нет ничего страшного!

А я вскипел. Одно дело – не защищать свой род, поскольку его и нет вовсе! Другое – не знать корней вообще. Но, возможно, у него наряду со всеми его отвратительными проблемами были и пробелы в памяти. Я тут же прервал его объяснения, пора было приступать к делу.

– Меня зовут Фир Блиндерёхер! Моему роду уже несколько веков, и я пришёл забрать плату за нанесённую тобой обиду! – эту речь я готовил последние дни, потому она звучала бодрее и увереннее любого слова, которое я сегодня говорил, – Ты не подставил свою жизнь под бивни зверя, Монстра, но мой добрый дядя, Стирр Блиндерёхер, погиб! Твоих ли рук это дело?!

Не то чтобы это имело значение.

Герундий звонко и весело рассмеялся. Без всякого подтекста в хохоте, как я услышал.

– Ха! Ты отличный рассказчик! Раз спрашиваешь, то рыцаря я не убивал… Монстр это был – он пронзил его насквозь чем-то тёмным и острым! Я же был свободен идти… Убил лишь лошадь и какого-то незнакомца, который вызвал меня драться! Но был он поплоше одет, впрочем, ничего такого в этом нет! Всё так или иначе лучше некуда! В лошади я нашёл пропитание…

И вновь приходилось его затыкать. Я был удивлён, поражён! Ветер загудел у меня в ушах, и будто бы смешал мои мысли в голове. Надо было задать больше вопросов.

– Не торопи события! Даже если верить твоему оправданию про лошадь и некого человека, чья кровь, как я вижу, на твоих руках, есть ли у тебя причина, почему тебя не тронул Монстр?

Внутренне я уже свирепел. Каждое «р» выходило хрипом.

– О-хо! Он говорил со мной: сложно, непонятно, будто бы шипел сразу мне в голову! Сказал Монстр, что я – не его цель! Что грызёт он окраину, лишь потому что она – опора! Для элиты! – радостно, на одном дыхании говорил Герундий, – А я – не часть опоры! Я – отдельно! Так Он и сказал… Я и дома-то почти не бываю… Мгм!

Я почувствовал, как он ставит точку. Как это – отдельно? Герундий, конечно, невозможно убог и безнадёжен. Но, всё же, разве и на такого человека нельзя возложить работу, как мы даровали ему честь быть оруженосцем доброго дяди Стирра? Или, всё же, это не про работу? Но ведь он всю жизнь провёл в деревне, безвылазно! Я не мог не удивляться внутренне, но внешне всё ещё был серьёзен и холоден.

Он не сможет пошатнуть мой мир, как и Монстр, как и никто другой. И тогда я поклялся себе в этом.

– Ты говоришь пусто, Герундий! «Шипел» он тебе в голову… Не сбежал ли ты и не ударился ли головой о дерево, и не приснилось ли тебе всё?!

– Звучит весело! Потрясающе таинственно ты всё себе представляешь, да! Но всё есть так, как я сказал. Этот исход, как и любой другой, ничем не плох!

Я всё равно не мог поверить ему. Кто бы поверил? Разве человек, осчастливленный чем угодно – жизнью, смертью, болью, спесью, – может быть надёжным, и будут ли так верны его слова? Он не жалел о погибели дяди, не выражал ни одной эмоции, кроме радости в разной степени: экстаз, приятное удивление, безумное веселье, платоническое и земное счастья. Как же различить в таком человеке правду? Только наложить его слова на уже известное. И вывод тогда очень ясен: он выжил, где должен был умереть, и тем самым очернил фамилию мою. И не менее понятным становится вердикт:

– Сегодня, Герундий, ты умрёшь от моей руки. Ты волен защищаться, покуда я позволил тебе это. Если б я этого не хотел, со мной бы пришла ещё толпа..

– Я понял! – Герундий выпалил ответ сразу, всё так же весело.

Разговор ощущался так, словно его вытянули из какой-то небылицы. Но нет смысла противопоставлять убеждённому человеку излишне истинную реальность. Я снял рапиру с пояса и взялся за рукоять покрепче. На секунду сжал её так сильно, что чуть не отнялась рука; но, выдохнув, я вернул себе холод и спокойствие. Герундий же поднял клевец на уровень талии и схватился свободной рукой по центру древка. Он готов защищаться, как это и было в детстве. Чуть не спросил случайно, готов ли он, но я ведь не тренируюсь с отцом – я уже дерусь! Вот-вот поражу его!

Выставив вперёд рапиру, вторую руку я в противовес вытянул назад, а затем сделал вывод, метя в бок. Герундий смог увернуться, подбираясь поближе, но я тут же отшагнул и удержал дистанцию кончиком лезвия. Забинтованный посмеялся. В тот момент очень хотелось закрыть уши. Этим он меня и отвлёк. Свободной рукой он оттолкнул в сторону от себя остриё рапиры, а сам сделал замах – удивительно молниеносный, но нелепый. Через миг у меня треснула правая рука в районе плеча. Слёзы сами собой прыснули на мои щёки, я выронил рапиру. Свободная рука сама бросилась к ране; я, конечно же, кричал и больше не видел Герундия перед собой. Судя по всему, он дал мне секунду отдышаться, чтобы взглянуть на мою боль. Конечно, он же и в этом видит счастье!

Но разве же я слаб? Ничуть. Распахнув глаза шире, я увидел, как Герундий пальцем стирает мою кровь с «клюва» его молота. Такая картина разъярила меня – месть стала намного более личной. Я смог превозмочь, убрать левую руку с правой и выхватить из-за спины нож.

Нас разделяло всего ничего – жалкие метры. Я преодолел их в один прыжок и, словно сокол, вбил лезвие ножа под рёбра Герундию. Он ахнул и тут же повалился назад, перевернувшись набок в падении. Сверху торчала рукоять, а вокруг бинты окрашивались в красное. Но, сопя, он всё ещё смеялся: хохотал, хихикал, заливался на последних издыханиях.

В тот же миг я повернулся и убежал. Ведь я сделал своё дело. На ходу я кое-как подправил свою сломанную руку, обвязав её рукавом посильнее. Боль как будто утихала, но всё же что-то меня тянуло вниз. Всё больше спотыкался я, вроде идя по той же тропинке к хижине лесничего. И припавши к мшистой, грязной кочке, я уснул.



II


Я проснулся на следующий день, когда время явно уже шло к полудню. Последующие часы дороги домой размылись так, что никакой конкретики и не вспомнить – рана, на удивление, не причиняла мне агонии, лишь немного ныла. Путь обратно был в разы быстрее. На пороге дома я ещё раз упал, на звук удара прибежала тётушка Верт.

– О ужас! – воскликнула она, отворив дверь. Действительно, ужас был в её голос, а затем я услышал и всхлипы тётушки. Стало всесторонне стыдно.

Меня подняли – тётушка и прислуга вместе – и завели в гостиную. Я растёкся в креслице, раскинувшись так, будто у меня все кости во всех членах были сломаны. Прислуга вернулся с бинтами – у меня тут же скрутило живот от их вида – и начал перевязывать мне руку. Он был очень бережен, но даже та мельчайшая боль, наконец, разбудила меня.

– А… А почему лекаря не зовёте?..

Прислуга и стоящая рядом тётушка смутились. Через секунду последняя положила мне руку на голову.

– Понимаешь, мой Фир… – начала тётушка, – Ты, как я вижу, отправился на дуэль, но не смог вернуться домой в тот же вечор... А тогда, ох, начали другие дома уезжать из деревни! Я, знаешь, больная, старая уже, не смогла уследить, что и нам пора отбывать. Мне ж и му… мужа жалко…

Её голос становился всё плаксивее, но меня смущала сама новость – как так? И даже Гезихт, который всё подслушивает и видит, ничего мне не сказал? А может думал, что я уже знаю… Или чего ещё.

Тётушка продолжала:

– Вот… Уехали богатейшие! И забрали с собой лекарей всех лучших… Я сейчас могу послать нашего Стилхильфа любезного – это тётушка про нашего прислугу – за одним, последним лекарем, что остался – народным. Но это с два часа ждать – на окраине он живёт.

Я что-то проговорил под нос, сродни согласию, и тут же прислуга отправился за лекарем.

Те часы моя правая рука томилась в нескладно сделанной перевязке, она краснела, опухала и всё больше ныла. Пряча рану в тень, она мёрзла, а как я выносил плечо на свет, горела. Это меня особенно раздражало. Я не находил сил попросить ни еды, ни чая, ни книги, ни даже беседы у тётушки. Даже начать думать не получалось.

Наконец, в проёме показались двое. За Стильхильфом вошёл лекарь, сразу метнувшись ко мне. Его роба была вся в пыли,  морщинистый лоб вспотел. Он молча поклонился и, встав подле меня на колени и вынув инструменты (я не разглядел в том состоянии – какие), начал работать. Но бессловесные мгновения продлились недолго – вдруг лекарь вскочил, шепнув что-то неуловимое на ухо прислуге. Стильхильф убежал вглубь дома и совсем скоро вернулся, но уже с тётушкой Верт. Вместе они ещё долго шептались, пока я таращился на них, изнывая от боли в теперь открытой воздуху ране. Наконец, ко мне обратилась тётушка:

– Мой дорогой Фир… – она очень явно мялась, что уже немного настораживало, – Я сейчас не плачу навзрыд лишь оттого, что уже прорыдала ночи с пропажи твоего дяди Стирра. Ты, безусловно, понимаешь всю тяжесть состояния твоей руки… И, чтобы рана не пошла к твоей шее, а затем и к умной твоей голове, лекарю придётся отрезать тебе руку.

Эта весть ударила меня в голову так сильно, что я лишился чувств.



Эпилог


Прошло пятнадцать лет с того дня, как у меня больше нет правой руки. Лето в этом году такое же жаркое.

В ту неделю мы отъехали из деревни с тётушкой Верт, прислугой и лекарем – он просил забрать его с нами, ведь его дом был следующим после Герундиевого. Я тогда ничем не мог руководить или даже помогать, потому взяли лишь всё самое необходимое. Еле-еле смог настоять на том, чтобы перевезли с собой музей.

Мы поселились у родственников по тётушкиной линии – люди далёкие от нашего мира, но приютившие охотно. И на том спасибо.

Из музея взяли, как тётушка выразилась, «самое простое и понятное» – рапиры и книгу. Для них места не нашлось и по сей день – они пылятся на шкафу, к которому я каждый день подхожу надеть парадное к столу. Непонятное множество неразличимых вместе мыслей раздражает меня всякий раз, как я брошу взгляд на толстый корешок летописной книги.

Я женат уже шесть лет, на не слишком хорошенькой даме моего возраста, зато из довольно статного и богатого рода Вербертов. Она очень строга ко всем моим рассказам о былых подвигов Блиндерёхеров, особенно беснуясь, когда я замолвлю о них детям – Рине и Фредерику. Из того я понял, что продолжения меня, моего отца, деда не будет в моих отпрысках.

Я так и не научился ни фехтовать, ни писать левой рукой и в принципе в тридцать четыре года доживаю свой век. Меня словно прокляли, или даже проклял кто один. Оттого нельзя поучить и детей, как защищать имя и фамилию свои. Категорически воспретил себе и думать о том, чтобы поручить летопись кому ещё – формально, я глава семьи! Это моя роль, пусть о ней, как и об идее посчитать победы, никто не знает, и уменьшать свой вес, прибавляя его другому – глупая, идиотская мысль! Но и передать традицию, которой я не смог последовать, увы, нельзя. Это железно.

Как минимум раз в месяц меня мучает один кошмар, где я слышу смех в полной темноте, на протяжении нескольких часов. Он раздаётся повсюду, и единственное, что я чувствую, кроме этого проклятого хохота, – как из ушей струится кровь. И каждый раз, просыпаясь в холодном поту, я ловлю себя на одной и той же мысли – я не уверен в своей мести над забинтованным убогим. Меня не столько тревожит, выжил ли он, сколько само ощущение неопределённости скребёт мою душу, как будто птица чешет клюв о дерево. Я не видел ни разу такой картины в природе, но почему-то она всплывает у меня в голове. А рядом, опираясь на это же дерево, стоит белый силуэт. У него неразличимы щёки, но он точно улыбается. Он смотрит на меня так же, как и на всех – без всякой лишней, загруженной мысли, над которой можно думать неделями, месяцами, годами... И больше ничего не делает.

Страшно мне отомстил в ту летнюю ночь Герундий.