Сказки о Небытнанге. сказка пятая

Сказка пятая

Несколько дней прошли в обустройстве Светочкиного и дедового быта.

Они решили, что спать будут в спальнях наверху, а вечера проводить в большой комнате внизу. Дед настраивал интернет, готовил Светочке рабочее место. На следующей неделе она должна была познакомиться со своей новой учительницей.

В первый же вечер Светочка объявила, что у них с дедом теперь будет собственное хозяйство и что она намерена принимать в нём самое деятельное участие.

Дед не возражал и поручил ей накрыть на стол.

Светочка подошла к делу серьёзно. Она вытащила из буфета две тарелки, две чашки, четыре ложки, вилку, половник и маленькую вазочку, которую обнаружила на верхней полке. Потом долго искала скатерть, но, не найдя её, постелила на стол большое кухонное полотенце.

— А половник зачем? — поинтересовался дед, заглянув в комнату.

— Вдруг понадобится, — предусмотрительно ответила Светочка.

— А ваза?

— Для красоты.

— А цветы?

— Цветов пока нет. Будут.

Дед осмотрел стол и сказал, что хозяйство находится в надёжных руках.

Они ужинали вдвоём, и Светочка впервые заметила, как тихо бывает в большом доме, когда в нём живут всего два человека. В городе за стеной всегда кто-нибудь разговаривал, гремел посудой, включал телевизор или ходил по коридору. Здесь же за окнами темнел сад, иногда потрескивали половицы, а холодильник на кухне вздыхал с таким видом, словно ему тоже не хватало компании.

Светочка некоторое время прислушивалась, потом подвинула свою тарелку поближе к дедовой.

— Дед, а мы ведь теперь с тобой семья вдвоём?

— Временно, курочка, — ответил дед.

— Ну и что. Всё равно семья.

Дед посмотрел на неё поверх очков и придвинул к её тарелке блюдце с печеньем.

На следующей неделе у Светочки начались занятия с новой учительницей.

В назначенный день дед усадил Светочку за ноутбук, проверил, работает ли камера, поправил стоявшую рядом лампу и велел внучке сидеть прямо.

— А зачем прямо? — спросила Светочка. — Она же всё равно только голову мою увидит.

— Вот голову и держи прямо, — ответил дед и нажал какую-то кнопку.

Экран мигнул, и на нём появилась молодая девушка в очках с толстой тёмной оправой.

— Здравствуйте! — сказала девушка и тут же смутилась. — То есть здравствуй, Светлана. Меня зовут Лариса Сергеевна.

Ларисе было двадцать два года, она заканчивала пятый курс педагогического факультета и, по словам бабушки, была очень умной и способной девушкой.

На экране Лариса сидела за письменным столом, аккуратно сложив перед собой руки. За её спиной виднелись книжные полки, а на стене висел календарь. Волосы учительницы были собраны в высокий пучок, такой гладкий и аккуратный, словно каждый волосок получил строгое указание лежать на своём месте.

Правда, указания слушались не все.

Один короткий кудрявый локон выбился у Ларисы над левым ухом и торчал в сторону, как маленький вопросительный знак.

— Здравствуйте, — ответила Светочка.

— Мы с тобой будем готовиться к первому классу, — сообщила Лариса серьёзным голосом. — Будем считать, решать задачки, читать и узнавать всякие интересные вещи.

Светочка кивнула, но продолжала смотреть на локон.

Лариса заметила её взгляд, подняла руку, пригладила непослушную прядь и поправила очки.

Локон исчез.

Но ненадолго.

Пока дед объяснял, как включать микрофон и где лежат приготовленные тетради, локон снова выскочил наружу, на этот раз немного выше.

Светочка решила, что он делает это нарочно.

— Ну, вы тут знакомьтесь, — сказал дед. — А я пойду займусь делами.

И вышел из комнаты.

Лариса поправила очки и раскрыла лежавшую перед ней папку.

— Я ведь раньше училась в школе, где работает твоя бабушка, Людмила Николаевна, — сказала она. — Она была одним из моих самых любимых преподавателей.

— Это моя бабушка, — сообщила Светочка.

— Да, конечно, я знаю, — смутилась Лариса. — Людмила Николаевна очень хорошо о тебе отзывалась.

Светочка с подозрением посмотрела на экран.

Она прекрасно знала, что бабушка умеет отзываться о ней очень по-разному, в зависимости от обстоятельств.

— А что она говорила?

Лариса слегка покраснела.

— Что ты очень сообразительная девочка.

— А ещё?

— Что у тебя хорошая память.

— А ещё?

Лариса замялась.

— Что с тобой бывает очень интересно.

Это Светочке понравилось гораздо больше.

— А читать ты уже умеешь? — спросила Лариса.

— Конечно, — ответила Светочка. — Меня мама научила.

— Замечательно! Тогда мы с тобой будем читать что-нибудь интересное и обсуждать прочитанное.

— А я уже читаю очень интересное, — сообщила Светочка.

— Что же?

— Сказки про Небытнанге.

— Никогда не слышала. А кто их написал?

Светочка задумалась.

— Мой дед. Только он говорит, что сам ещё не знает, что там дальше будет.

Лариса удивлённо подняла брови, отчего одна из них оказалась ещё выше другой.

Они начали заниматься.

Лариса оказалась очень умной и умела объяснять даже скучные вещи так, что они становились понятными. Она показывала Светочке задания на экране, предлагала посчитать предметы на картинках, найти лишний предмет среди нескольких похожих, придумать продолжение истории и объяснить, почему герои поступили именно так.

Светочка охотно решала задачки, особенно если в них кто-нибудь терял конфеты, яблоки или домашних животных, которых требовалось немедленно найти.

Но стоило ей начать отвлекаться, как Лариса выпрямлялась, сдвигала брови и принимала чрезвычайно строгий вид.

Брови у Ларисы были удивительные.

Она густо подкрашивала их тёмным карандашом, но, видимо, ещё не очень хорошо умела это делать. Одна бровь получилась немного длиннее другой и начиналась чуть выше.

Когда Лариса хмурилась, казалось, что одна половина её лица страшно сердится, а другая чему-то удивляется.

Светочка некоторое время честно старалась смотреть в тетрадь.

Потом подняла глаза.

Лариса смотрела на неё сердито и удивлённо одновременно.

Светочка прыснула.

— Светлана, что смешного? — спросила Лариса, окончательно смутившись.

— Ничего, — быстро ответила Светочка.

В этот момент из пучка выскочил ещё один локон.

Светочка зажала рот ладонью.

— Если тебе что-то непонятно, ты можешь спросить, — сказала Лариса.

— Мне всё понятно, — с трудом выговорила Светочка.

— Тогда давай продолжим.

Лариса снова наклонилась над тетрадью, и первый локон, который она так старательно пригладила, тоже выбрался на свободу.

Теперь их было два.

Светочка представила, что к концу урока все волосы Ларисы разбегутся из пучка и она станет похожа на большой пушистый одуванчик.

Она не выдержала и захихикала.

Лариса подняла голову.

— Светлана!

И тут же, словно вспомнив что-то важное, добавила:

— Вот Людмила Николаевна всегда говорила, что на занятиях прежде всего нужна дисциплина.

Светочка мгновенно перестала смеяться.

— А она вам тоже это говорила?

— Конечно.

— И вы слушались?

Лариса замялась.

— Ну… старалась.

— А у вас получалось?

Учительница посмотрела на Светочку через экран, потом на её совершенно невинное лицо и вдруг рассмеялась сама.

— Не всегда, — призналась она.

После этого заниматься стало гораздо легче.

Лариса перестала так старательно хмуриться, Светочка перестала следить за каждой её бровью, а дед, заглянувший через некоторое время в комнату, обнаружил, что внучка увлечённо спорит с кем-то в ноутбуке, размахивает карандашом и совершенно не замечает его присутствия.

Когда занятие закончилось, Лариса сказала, что Светочка прекрасно справилась.

— Вот Людмила Николаевна всегда говорила, что главное не просто выучить, а понять, — добавила она.

— А она вам вообще часто что-нибудь говорила? — поинтересовалась Светочка.

— Очень часто, — серьёзно ответила Лариса.

— Тогда вы, наверное, всё знаете.

Лариса снова покраснела.

— Нет, конечно. Я ещё многому учусь.

Светочка подумала, что это довольно странно: человек уже стал учительницей, а всё ещё учится сам.

Но решила, что спрашивать об этом пока не будет.

Когда Лариса попрощалась и её изображение исчезло с экрана, Светочка закрыла ноутбук и отправилась искать деда.

— Дед, а она хорошая.

— Кто?

— Лариса Сергеевна.

— Я рад, курочка.

— Только у неё волосы не слушаются.

Дед улыбнулся.

— Бывает.

— И брови тоже.

— Брови?

— Да. Одна сердится, а другая удивляется.

Дед снял очки и долго протирал их носовым платком.

— Ну, Светлана, — сказал он наконец. — Ты уж постарайся учиться, а не за бровями наблюдать.

— Я и училась, — возразила Светочка. — Просто они всё время перед глазами.

Потом наступил апрель, и Светочка отчего-то решила, что зима уже точно уйдёт.

Та и правда уходила, огрызаясь холодным снегодождём, всё так же редко выпуская солнце. Но птицы теперь по утрам щебетали, как молодой и оптимистичный оркестр, а птицам Светочка всегда верила: птицы не дураки.

Дед, приближая весну, каждый день скрёб дорожки во дворе, топил снег. И он становился рыхлым, ноздреватым, открывал замёрзшую за зиму пустую землю. Солнце прорвалось и помогало деду.

Светочка тоже выходила во двор, облачаясь в наряд прабабушки. Он состоял из старых папиных валенок, которые папа носил, когда был ещё меньше Светочки, и бабушкиной телогрейки, появившейся неизвестно откуда. Телогрейка закрывала всю Светочку до пяток, а подвёрнутые дедом рукава всё время норовили отвернуться и болтаться вокруг Светочки, как два очень ленивых удава.

На голову Светочка нахлобучивала, в зависимости от настроения, то бабушкин же тёплый платок, то свою пушистую шапочку с ушами.

Ходить в таком наряде было тяжело, а уж бегать совсем невозможно. Но Светочке нравилось это превращение в неповоротливого пингвина, и она важно вышагивала по двору, почти не видя, куда шагает из-за длинных пол телогрейки. Иногда она заваливалась из-за этого на оставшиеся островки снега и верещала на всю деревню, пока дедушка не прибегал на её визг, не поднимал её за шкирку и не ставил на ноги.

Несмотря на появление солнца и ощущение скорого прихода весны, на звенящий от апрельской капели воздух и на приезды папы, который старался в эти дни заобнимать дочь до обморока, тоска по маме нарастала с каждым днём.

Светочка заедала её солёными сушками, игрой в пингвина, разговорами с дедом, наблюдением за солнцем и птицами, которые вели себя как самые настоящие и очень шкодные дети. Но всё было напрасно. Ближе к вечеру тоска начинала грызть девочку, ходя за ней по всем комнатам дома и подвывая ей в уши.

Светочка знала, что может ей помочь: Небытнанге. Но дед отмахивался и говорил:

— Светлана, мне пока некогда, я ещё не дописал следующую сказку, наберись терпения.

Но Светочка не хотела ничем набираться и говорила деду:

— Но ты же всё равно знаешь, что там дальше, просто расскажи мне.

Дед ухмылялся и отвечал:

— Ты разве не поняла ещё, что такое Небытнанге?

Светочка мотала головой, мол, нет, не поняла. А потом кивала головой, мол, да, не поняла.

— Вот то-то и оно, курочка. И я не понял. И никто ещё не понял, потому что Небытнанге — это особенное место, которое невозможно понять и предугадать, можно только полюбить. Я и правда не знаю, что там будет дальше, но я постараюсь найти время и разузнать, малыш.

Однажды Светочка решила, что, если дед не может рассказать ей продолжение сказки, она попробует узнать его сама.

Для этого она забралась с ногами в кресло, накрылась пледом и крепко зажмурилась.

Сначала ничего не происходило.

Потом появились знакомые разноцветные крыши, узкие улочки и пружинящая брусчатка. Светочка быстро отыскала дорогу, по которой гуляла уже много раз, и направилась к королевскому дворцу.

Сегодня она решила никуда не сворачивать, не заглядывать в окна и ни на что не отвлекаться. Даже если встретит Паскаля.

Но стоило ей выйти на площадь, как оказалось, что знакомого фонтана там нет. Вместо него стоял маленький домик с круглой дверью и трубой, из которой поднимался розовый дым.

Светочка остановилась.

Она совершенно точно помнила, что вчера здесь был фонтан.

— Ну и куда же ты делся? — сердито спросила она.

Домик ничего не ответил, зато его круглая дверь тихонько приоткрылась.

Светочка уже собиралась заглянуть внутрь, когда услышала дедов голос:

— Курочка, ты спишь?

Она открыла глаза.

Дед стоял в дверях и держал чашку молока.

— Нет, — обиженно сказала Светочка. — Я почти дошла.

— Куда?

— До дворца.

Дед посмотрел на неё внимательно, но расспрашивать не стал.

— Ну тогда выпей молока, пока не остыло. А во дворец завтра сходишь.

Светочка взяла чашку и подумала, что завтра обязательно найдёт этот странный домик и выяснит, куда подевался фонтан.

Пришло 4 апреля, и Светочка, проснувшись, долго лежала в кроватке, не желая расставаться с чем-то очень хорошим, что снилось ей ночью, но упорно не вспоминалось.

Она слушала, как дед тихо ходит по дому на первом этаже, немного приволакивая правую ногу. Эта тяжёлая походка появилась у него после того, как несколько месяцев назад его разбил инсульт.

Кто такой инсульт и почему, как и главное, зачем он разбил деда, Светочка не понимала. Но всё это вызывало в ней глубокое раздражение и гнев. Никому не следовало обижать её деда, потому что он самый лучший человек на свете, и любой, кто так не думает, просто полный дурак.

За окном послышался шум подъезжающей машины, а потом заскрипели ворота, и Светочка поняла, что приехал папа, а может быть, даже и с бабушкой.

Она выскользнула из тёплого кокона одеяла, быстро-быстро натянула колготки, свитер и побежала вниз. В прихожей никого не было. Светочка залезла в валенки и телогрейку, нахлобучила на голову, не глядя, шапку и выскочила на улицу прямо папе в руки.

Папа поймал её на лету, подкинул вверх, снова поймал, усадил поудобнее на руке и сказал:

— Светка, смотри, как красиво!

Светочка оглядела двор. Всё-всё вокруг снова было в снегу. Он был белым и очень пушистым и полностью облепил стволы и ветви деревьев, так что они тоже были белыми. Снег укрыл плотной дорожкой все дедовы старания, накрыл крышу дома огромной белоснежной шапкой.

— Да это ерунда какая-то, — рассердилась Светочка. — Почему он снова выпал?

Она схватилась за папины щёки и, глядя ему прямо в глаза, спрашивала бесконечно:

— Почему? Почему?

— Ну так бывает, Светка, — опешил папа и поставил девочку на ноги.

Светочка сморщилась и забежала на крыльцо, на котором хотя бы не было снега. Она стала брезгливо стряхивать снежинки с валенок, тряся руками и ногами, как кошка, по нелепой случайности залезшая лапами в воду.

— Это несправедливо! — кричала Светочка. — Он уже почти ушёл! Зима уже ушла! Зачем она опять вернулась?

И вдруг, что-то решив для себя, девочка замерла и сказала:

— Она это делает специально, чтобы мы с мамой не увиделись! Вообще-вообще никогда не увиделись.

Света замолчала, а потом громко разрыдалась.

К ней кинулся папа и стал утешать, говоря, что это всё глупости и никакая зима не помешает им увидеться с мамой. Что это всего на несколько дней, а может быть, даже завтра снег уже растает.

Бабушка взяла её на руки, занесла в дом и усадила на диван.

Следующие полчаса Светочка то горестно рыдала, то переставала, начиная икать, то, снова расцарапывая свою рану, начинала подвывать, и вой превращался в рёв.

Её тихо уговаривал папа. Бабушка просила успокоиться. Дед ходил кругами, как испуганный пёс, хватаясь то за грудь, то за правую ногу и что-то шепча себе под нос. Её уговаривала успокоиться даже её внутренняя рассудительная Светлана.

Но, как девочка ни старалась, новой волной накатывали слёзы, жгучая обида и тоска по маме.

Бабушка убежала на кухню и вернулась, неся в трясущихся от волнения руках ложку и какой-то бутылёк. Она накапала в ложку какой-то жидкости из бутылька и прикрикнула на Светочку:

— Ну-ка, быстро открывай рот!

Светочка от испуга рот открыла, и в него полилась сильно пахнущая какими-то травами и ужасно горькая вода. Бабушка, увидев, что она хочет выплюнуть гадость, ложку быстро вытащила и рот Светочке зажала.

— Мам, что это? — тихо спросил папа.

— Успокоительное. Травы, — строго ответила бабушка.

— А это не вредно? — спросил папа.

— Не вреднее истерики, — отрезала бабушка и ушла на кухню.

Паша посмотрел ей вслед. Он заметил, как сильно дрожали у мамы руки, когда она держала ложку, и как она побледнела, пока Светочка плакала. Бабушка всегда умела командовать, особенно когда очень волновалась, и сейчас её строгость никого не могла обмануть.

Паша хотел пойти за ней, но Светочка снова всхлипнула и крепко вцепилась в его руку.

Удивлённая и раздосадованная горькой водой Светочка сидела и икала, а потом уплыла в сон.

И во сне ей снилось, что она уже в своей кроватке. Приходит дедушка, присаживается рядом на кресло, достаёт очки из кармана жилета, достаёт листы и начинает читать.

;

Глава пятая, в которой Небытнанге просыпается в плохом настроении

Три года назад.

В то тёплое двамгустское утро Небытнанге проснулся не с той ноги.

И это было особенно неприятно, поскольку ног у Небытнанге не имелось вовсе, зато имелось множество улиц, переулков, площадей, мостов, домов с остроконечными крышами и даже одна Скользкая скала, которая вполне могла бы сойти за пятку, если бы кому-нибудь пришло в голову рассматривать город с этой стороны.

А вероятнее всего, он и вовсе не ложился спать.

Всю ночь он ворочался с боку на бок, вздыхал, шуршал листвой в Синем лесу Надежды и городских парках, как будто деревья отправляли друг другу письма, а северно-южный ветер носил их туда-обратно. Что-то громко ворчало где-то в глубине Скользкой скалы, отчего та ещё сильнее покрывалась росой и становилась ещё более неприступной, так что с неё соскальзывали даже ветра, вздумавшие поиграть в перекати-польский футбол.

Старые дома поскрипывали во сне, недовольно шевелили ставнями, а один маленький домик на окраине, у которого крыша была похожа на нахлобученную набекрень шляпу, так громко хлопнул чердачным окошком, что разбудил собственного хозяина.

Другие, соседние дома стали шикать на домик, скрипеть половицами, возмущённо поднимать ставни и гневно гудеть печными трубами и, конечно, тоже разбудили своих хозяев.

Один из жителей даже решил, что уже наступило утро, и его нисколько не смутило, что оно такое тёмное. Мало ли, в Небытнанге чего только не бывает! И, позавтракав и почистив зубы, отправился на работу. А работал он не кем-нибудь, а самым настоящим садовником в королевском парке.

Хозяин маленького домика выглянул из окна, погрозил кому-то пальцем и снова лёг спать.

А может быть, Небытнанге всё же заснул под утро, и ему снилось что-то старое и забытое. Такое, что обязательно нужно вспомнить, но никак не вспоминается. Такое интересное, что даже солнце не захотело вставать вовремя, а хотело досмотреть его сон.

Но солнце слишком ярко светило своими лучами и разбудило город. Сон растаял, недосмотренный, и это ещё больше расстроило невыспавшийся город, потерявший чудесный сон.

Как бы то ни было, утро вышло отвратительное.

В шесть часов погода была промозглой и туманной, затянув провинившееся солнце тучами, так что улицы Небытнанге сделались похожими на мокрое серое одеяло, которое кто-то не слишком старательный выстирал, но поленился как следует отжать.

Садовник жил на самой окраине Небытнанге, и путь до королевского дворца был неблизкий. Обычно он выходил из дома, когда первые солнечные лучи только начинали щекотать верхушки деревьев, и добирался до работы как раз к тому времени, когда королевские повара ставили на кухне первый кофейник.

Но сегодня солнце почему-то не торопилось, и садовник, решив, что опаздывает, прибавил шагу.

Сначала ему мешал ветер. Он налетел откуда-то сбоку, ухватил садовника за полы куртки и принялся настойчиво разворачивать обратно к дому. Садовник вежливо попросил его прекратить, потом попросил уже не так вежливо, а когда ветер сорвал с его головы шляпу и понёс её по дороге, садовник даже произнёс несколько слов, которые при королеве Мариле произносить не полагалось.

Шляпу удалось догнать только у старого каменного мостика, где она зацепилась за куст шиповника. Садовник водрузил её на голову, покрепче завязал шарф и пошёл дальше.

В семь выглянуло солнце. Оно светило с таким усердием, словно собиралось за один час наверстать все упущенные за ночь солнечные обязанности. Горожане обрадовались, распахнули окна, сняли тёплые куртки и даже принялись вытаскивать на балконы бельё, которое ещё вчера решительно отказалось сохнуть.

Но не успели первые простыни расправить складки, как тучи и туман сбежали, мгновенно превратившись в короткий, мелкий дождь.

Дождь был мелкий, противный и совершенно бессовестный. Он ухитрялся проникать под воротник, за шиворот, в рукава и даже каким-то непостижимым образом в ботинки, хотя садовник совершенно точно помнил, что выходил из дома в сухих носках.

В восемь ударил мороз.

Бельё немедленно затвердело, превратившись в совершенно непригодные для употребления ледяные доски. Один господин попытался снять с верёвки собственные панталоны, но те оказались настолько несговорчивыми, что он с трудом оторвал их от прищепок и долго стоял посреди балкона, держа перед собой эту странную ледяную конструкцию и размышляя, можно ли считать её предметом одежды или уже следует относить к домашней мебели.

Брусчатка под ногами садовника покрылась тоненькой ледяной корочкой, и садовник, сделав один вполне обыкновенный шаг, неожиданно проехал ещё несколько метров, отчаянно размахивая руками и пытаясь сохранить достоинство. Достоинство сохранить удалось, а вот равновесие нет. Впрочем, приземлился он довольно удачно, на собственную сумку с садовыми принадлежностями, и потому пострадала главным образом маленькая жестяная лейка.

Когда садовник наконец добрался до первых городских домов, небо уже посветлело, но улицы оставались почти пустыми.

Он удивился.

Обычно в это время из булочных пахло свежим хлебом, лавочники открывали ставни, а прохожие спешили по своим делам. Сегодня же даже окна смотрели на улицу сонно и недовольно.

— Странное утро, — заметил садовник и, поскольку отвечать ему было некому, отправился дальше.

Он ещё не знал, что до королевского дворца ему предстоит добираться гораздо дольше, чем он рассчитывал.

Черепица на крышах домов трещала, как ванильные сухари.

Она то сжималась от холода, то расширялась от тепла, то шипела от дождя, то звенела от града, и в конце концов стала так громко возмущаться и пищать, что жители принялись затыкать уши.

Особенно возмущались старые дома, которые прожили на своём веку достаточно долго, чтобы иметь собственное мнение о погоде, и считали совершенно недопустимым менять его каждые полчаса.

Один дом на ратушной площади так сердито затряс водосточными трубами, что из них посыпались прошлогодние листья, а соседний, принадлежавший учителю музыки, принялся хлопать ставнями в такт какой-то чрезвычайно сердитой мелодии, которую его хозяин в это время пытался сыграть на фортепиано.

Дом на Сиреневой улице, тот самый, где жила семья Грогль, скрипел всеми своими половицами и явно порывался встать и куда-то сбежать, но у него никак не получалось.

Он то закрывал ставни, то приоткрывал их, словно пытался устроиться поудобнее, и наконец так тяжело вздохнул всем своим деревянным существом, что на втором этаже подпрыгнула кровать пятилетнего Паскаля.

Нет, не так: его кровать подпрыгнула, потом приземлилась, потом подпрыгнула снова и потом ещё раз, и только после этого обиженно замерла.

Паскаль сел, протёр глаза и посмотрел в окно.

За окном творилось что-то невообразимое.

Брусчатка на улице поднималась и опускалась, как будто под ней дышало что-то большое. Камни вздувались горбами, потом опадали, а кое-где мостовая и вовсе шла волнами, отчего прохожим приходилось передвигаться с осторожностью людей, впервые оказавшихся на палубе корабля в сильный шторм.

Из соседнего дома выскочила такса Дадра, большая приятельница Паскаля. Дадра была длинной, коротконогой и обладала совершенно непоколебимой уверенностью в том, что весь мир существует исключительно для её удовольствия. Паскаль любил её ужасно, и Дадра отвечала ему такой же любовью. При встрече они обыкновенно бросались друг к другу с одинаковым восторгом, только Паскаль кричал от радости, а Дадра лаяла и виляла хвостом с такой силой, что казалось, вот-вот открутит его окончательно.

Но сегодня Дадре было не до радостей.

Она попыталась перебежать улицу, однако мостовая вдруг приподнялась у неё под животом, и такса на мгновение оказалась стоящей на четырёх лапах по разные стороны небольшого каменного холмика. Дадра удивлённо посмотрела вниз, потом вперёд, потом назад и возмущённо гавкнула.

На заборе напротив сидел полосатый кот, который с самого утра наблюдал за происходящим с выражением глубокого неодобрения. Когда брусчатка подпрыгнула в очередной раз, кот выгнул спину, вздыбил шерсть и одним прыжком оказался на ветке дерева, откуда немедленно принялся умываться, делая вид, что именно туда и собирался с самого начала.

А по этой подпрыгивающей мостовой скакал Хок, тот самый старый ворон, которого Паскаль тогда ещё не знал по имени, но уже не раз видел на чердачном подоконнике.

Хок был чрезвычайно недоволен.

Он подпрыгивал на своих тёртых цевках, размахивал крыльями, как веером, клекотал что-то возмущённое и явно пытался добраться до ратуши быстрее, чем улица под ним успокоится.

Паскаль некоторое время наблюдал за его путешествием, недоумевая, почему странный ворон просто не может полететь, а непременно должен идти пешком, как будто он человек или, например, собака.

Впрочем, долго размышлять о странностях вороньего характера Паскаль не стал. Он вспомнил, что у него есть сёстры, которым непременно следует показать происходящее.

Он выскочил из кровати, натянул тапки и помчался по коридору. Пробегая мимо лестницы, вдруг остановился, сбежал вниз, в гостиную, где стояла каменная статуя дедушки Алекса, и выпалил:

— Деда Алекс! Представляешь, город скачет! И моя кровать тоже!

Дедушка Алекс, как всегда, ничего не ответил, но Паскаль и не ждал ответа.

— Я побежал девочек будить! — сообщил он и помчался обратно наверх.

— Эмла! Элма! — закричал он, барабаня в дверь. — Просыпайтесь! Город скачет!

Дверь открылась, и на пороге появилась Эмла, сонная, с растрёпанными волосами, в ночной рубашке.

— Ты чего орёшь? — пробормотала она. — Ещё рано.

— Город скачет, — повторил Паскаль.

— Не выдумывай, — ответила из-за её плеча Элма и перевернулась на другой бок.

Но город действительно скакал.

В девять пошёл снег.

Причём снег был такой густой, что через несколько минут исчезли противоположные стороны улиц, а дома стали похожи на огромные пирожные, которые не слишком умелый кондитер обсыпал сахарной пудрой.

Зато дети пришли в полный восторг, обнаружив, во что превратились простыни и пододеяльники. Они немедленно стащили замёрзшее бельё с верёвок, уселись на него верхом и принялись скатываться с ближайших горок и пригорков, оглашая улицы радостными воплями.

Особенно хорошо скользили пододеяльники, а простыни, если на них усаживалось сразу несколько человек, развивали такую скорость, что остановиться удавалось только в ближайшем сугробе. И пока взрослые хватались за головы, подсчитывая испорченное бельё, дети уже договаривались, кто завтра принесёт наволочки.

Цветочные фонтаны на ратушной площади, те самые, что обычно били высоко и красиво, рассыпая цветочные брызги, в то утро вели себя безобразно.

Они брызгались. По-настоящему, целенаправленно брызгались в людей.

Стоило кому-то пройти мимо, как ближайший фонтан набирал воздуха и окатывал беднягу холодной водой с головы до ног. Потом делал вид, что он тут ни при чём.

Дворник, господин Тобиас, попытался пригрозить ему метлой. Фонтан окатил и дворника.

Такого господин Тобиас стерпеть не мог и полез в распределительный шкаф, чтобы отключить подсветку фонтанов и закрутить водный кран.

Он дёрнул на себя дверь, но она не открылась, он дёрнул ещё раз сильнее, но дверь осталась стоять на своём, а ближайший фонтан тем временем беспрерывно сыпал на блестящую лысину господина Тобиаса разноцветные маргаритки, ромашки и незабудки, пока не засыпал его полностью, укрыв даже его фирменные лаковые остроносые туфли.

В это время мимо проходила Герта Грогль и, увидев неподвижную цветочную кучу, удивилась, а когда куча замахала руками и заверещала голосом господина Тобиаса, удивилась ещё больше, да так, что её левая бровь поднялась высоко.

Все, кто хорошо знаком с Гертой, знают, что дама она не склонная к лишним удивлениям, потому что триста лет жизни в волшебном городе могут излечить от всяческого рода удивлений раз и навсегда.

Тем не менее Герта собралась и подошла к цветочной куче поближе и, разглядев бултыхающегося в цветах дворника, помогла ему выбраться и отряхнула как могла.

— Это возмутительно! — кричал господин Тобиас.

— Совершенно точно, — флегматично поддерживала его Герта.

— Я буду жаловаться! — трепетал от гнева господин Тобиас.

— Непременно пожалуйтесь, — ровным голосом поддакивала ему Герта. — А кому, кстати?

Господин Тобиас ненадолго задумался.

— Кому? Кому же? А королю! — воскликнул он и стал быстро удаляться в сторону своей сторожки, рассыпая на своём пути всевозможные цветы, цветочки и соцветия.

— Куда же вы, господин Тобиас? — закричала Герта ему вслед.

— За фраааааааа… — начал господин Тобиас, подлетая вверх на расшалившейся брусчатке, потом глухо и громко закончил, свалившись вниз: — …ком.

— А, ну за фраком так за фраком, — сказала Герта и отправилась в дом сына.

А садовник, проходивший неподалёку, увидел, как господин Тобиас, рассыпая цветы, торопится к своей сторожке, и услышал последние слова Герты.

Он хотел было остановиться и пожелать ей доброго утра, но как раз в этот момент очередной порыв ветра вывернул его зонтик наизнанку, и ему пришлось заняться спасением собственного имущества.

Когда зонтик наконец удалось привести в порядок, Герта уже ушла, а Тобиаса и след простыл.

Садовник решил, что господин Тобиас сегодня не в духе, и пошёл дальше.

А из всех окон, из всех мастерских, из всех лавок на Сиреневой и других улицах города неслась музыка. Только не та, что обычно.

Инструменты словно сговорились играть каждый своё. Скрипки скрипели что-то жалостное, флейты свистели что-то легкомысленное, барабаны отбивали походный марш, а где-то на другом конце города огромный контрабас гудел так низко и уныло, что от него у прохожих начинали зудеть зубы.

Один трубач попытался перекричать всё это безобразие и дунул в свою трубу с такой силой, что из неё вместо торжественной ноты вылетело нечто похожее на обиженный крик гуся.

Гуси, жившие у пруда за ратушей, немедленно ответили.

И стало ещё громче.

В булочной господина Хала хлеб не поднимался. Тесто в кадке сидело нахохлившись и отказывалось превращаться в булки.

Господин Хал нежно шептал ему всякие приятные вещи, пританцовывал и припевал, но тесто только шипело на него и лопалось пузыриками.

Он уже трижды проверил дрожжи, дважды измерил температуру воды, один раз заглянул в печь и даже попробовал ласково поговорить с кадкой, но тесто продолжало лежать на дне плотным комом, словно твёрдо решило провести остаток жизни именно там.

— Ну что же ты? — уговаривал его булочник. — Мы ведь с тобой всегда прекрасно ладили!

Тесто молчало.

— Я тебе и муки хорошей дал, и молока свежего, и сахара не пожалел. Чего же тебе ещё надо?

Тесто не пожелало объясняться.

Господин Хал снял колпак, вытер вспотевший лоб и выглянул в окно.

На улице кто-то поскользнулся, кто-то ловил улетевшую шляпу, а мимо булочной пробежал мальчишка с замёрзшим пододеяльником под мышкой, очевидно направляясь к ближайшей горке.

— Кажется, сегодня не только у меня неприятности, — пробормотал Хал.

Он снова посмотрел на тесто.

— Ладно, полежи пока. Только не думай, что я сдался.

И отправился открывать лавку, совершенно не представляя, чем собирается торговать.

У булочной господина Хала садовник остановился, потому что после всех приключений ужасно проголодался. В витрине лежали вчерашние крендели, а за стеклом маячило расстроенное лицо самого булочника.

— Мне бы булочку, — попросил садовник.

— Булочку! — воскликнул Хал с таким отчаянием, словно садовник потребовал у него немедленно испечь луну. — Да я бы и сам с удовольствием съел булочку! Только тесто сегодня решило, что оно не тесто, а камень!

Садовник заглянул через плечо булочника и увидел огромную кадку, в которой действительно лежало что-то весьма унылое.

— Может, ему холодно? — предположил садовник.

— Кому?

— Тесту.

Господин Хал посмотрел на кадку, потом на садовника и, ничего не ответив, отправился искать для теста тёплое одеяло.

А садовник, так и не получив булочки, продолжил путь.

В десять начался дождь.

Он быстро расправился с сугробами, превратив снег в грязную кашу, и принялся барабанить по крышам с таким ожесточением, словно требовал немедленно впустить его внутрь.

Садовнику ещё пришлось переждать град под навесом шляпной лавки, помочь пожилой даме собрать рассыпавшиеся по мостовой яблоки и несколько минут убеждать собственные ноги, что скользкая брусчатка не является достаточным основанием для возвращения домой.

Когда он наконец увидел королевский дворец, солнце уже поднялось довольно высоко.

Дворцовые ворота были распахнуты настежь.

Стражников не было.

В парке тоже никого не оказалось.

Садовник огляделся, пожал плечами и решил, что, должно быть, во дворце сегодня какой-нибудь праздник, о котором его забыли предупредить.

А раз так, то мешать празднику он не собирался.

Он вошёл в парк, поставил сумку под старой липой, снял куртку и принялся за работу.

К девяти часам на ратушной площади собрался почти весь город.

Одни пришли жаловаться на погоду, другие на фонтаны, третьи на собственные дома, которые с утра совершенно перестали слушаться хозяев. Были и такие, кто явился исключительно из любопытства, потому что ничего подобного в Небытнанге ещё не случалось, а пропустить такое событие означало бы потом всю жизнь слушать рассказы соседей и жалеть, что сам ничего не видел.

Не пришли только те, кто ещё не умел ходить, так как был совсем мал, и те, кто сейчас был в море и занимался рыбной ловлей.

Пришла и королевская семья.

Король Эмиль в новом красивом костюме, но без короны, привычно хмурил брови. Он взошёл на крыльцо ратуши и оглядел собравшихся.

Король был крайне недоволен.

Двамгуст был его любимым месяцем, и он планировал провести его очень весело, но степенно, безо всяких этих выкрутасов. Когда-то именно король придумал тринадцатый месяц в году и уговорил на это город, мотивируя тем, что четыре летних месяца куда лучше, чем три, и теперь, когда город вёл себя так неприлично в самый любимый королевский месяц, король почувствовал себя чрезвычайно обиженным.

Рядом с королём стояла королева Марила, кутаясь в тёплую шаль, потому что через минуту после снега снова ударил мороз.

А чуть позади, на верхней ступеньке, стояла принцесса Олела, которой недавно исполнилось тринадцать лет.

Она была высокой, тонкой, с двумя длинными косами пшеничного цвета и очень серьёзным, чуть нахмуренным лицом.

Олела уже умела летать, разговаривать с левиакорсами и деревьями, но по-прежнему могла часами сидеть над чертежами, придумывая новые мосты, дома и всевозможные устройства, необходимость которых окружающим становилась понятна далеко не сразу.

Сегодня она захватила с собой небольшой блокнот и карандаш. Принцесса собиралась записывать всё необычное, что происходило в городе, чтобы потом попытаться разобраться в причинах.

Король Эмиль оглядел площадь.

— Дорогие жители Небытнанге! — начал он.

Но договорить ему не удалось, потому что в этот самый момент ратушные часы снова пробили половину десятого, один из фонтанов выпустил в воздух огромную струю воды, а где-то поблизости неожиданно заиграла труба.

Король подождал, пока всё это закончится.

— Как я уже хотел сказать…

Труба заиграла снова.

— Кто-нибудь, пожалуйста, найдите этого трубача! — попросил Эмиль.

Один из стражников отправился исполнять приказание, а королева Марила, кутаясь в тёплую шаль, тихо заметила:

— По-моему, дело вовсе не в трубаче.

Олела тоже так думала.

Она стояла чуть в стороне и внимательно наблюдала за происходящим. Её блокнот уже был исписан заметками. Она записала, что мостовая подпрыгивает не одновременно, а словно волнами; что фонтаны брызгаются не постоянно, а преимущественно тогда, когда рядом кто-нибудь проходит; что дома скрипят и хлопают ставнями даже в безветрие.

Потом принцесса подняла голову и посмотрела на небо.

Оно было странным.

Облака то собирались в плотные складки, то расползались, словно кто-то невидимый хмурился, морщил лоб и никак не мог избавиться от неприятной мысли.

Олела вдруг перестала писать.

Она посмотрела на небо, потом на фонтаны, потом на крыши домов и медленно закрыла блокнот.

— Папа, ваше величество, король Эмиль, — сказала Олела, дёрнув отца за рукав. — Посмотри на небо.

Король послушно поднял голову.

— Что я должен увидеть?

— Оно хмурится.

Эмиль посмотрел внимательнее.

— Пожалуй, действительно. Но погода сегодня вообще ведёт себя довольно странно.

— Не погода, папа.

— А кто же?

Олела обвела взглядом площадь.

— Небытнанге.

Король нахмурился.

— Что Небытнанге?

— Он сердится. Или ему плохо. Я пока не знаю.

Эмиль посмотрел на дочь, потом на небо, потом на фонтан, который в этот момент окатил водой капрала Додо.

Капрал стоял мокрый с головы до ног, но всё равно улыбался во все свои зубы, потому что не умел иначе.

— Ты думаешь, это город всё устраивает? — спросил король.

— А кто же ещё? — удивилась Олела. — Дома, улицы, фонтаны, небо. Всё происходит одновременно. Это ведь всё он.

Король задумался.

В Небытнанге каждый знал, что город живой. Но знать что-нибудь и помнить об этом каждую минуту совсем не одно и то же. Особенно если город обычно ведёт себя прилично, позволяет спокойно ходить по улицам и не пытается утопить дворника в фонтане.

— И чем же, скажи мне, пожалуйста, мы могли его рассердить? — возмутился король и тут же получил водную стрелу из фонтана прямо на свой новенький костюм.

— И что же нам делать? — спросил Эмиль, отряхнувшись.

— Спросить у него, — сказала Олела. — Ты же умеешь с ним говорить, ну, когда тебе нужно, — поддела короля дочь.

— А знаешь что, дорогая дочь, вот что я придумал: а давайте все поговорим с нашим городом!

На площади повисла тишина.

А потом заговорили все сразу.

Господин Хал сказал, что надо испечь для Небытнанге большой пирог с корицей. Все любят пироги с корицей. Не видит он причин, почему Небытнанге должен быть исключением.

— А как мы его накормим? — поинтересовался кто-то из толпы.

Господин Хал задумался.

— Ну… можно поставить пирог на площади.

— А если город его не съест?

— Тогда съедим сами, — нашёлся булочник. — Не пропадать же добру!

Предложение встретили одобрительным гулом, особенно те, кто с утра не успел позавтракать. Правда, несколько человек напомнили, что тесто у господина Хала сегодня не поднимается, и булочник немедленно обиделся.

— Я, между прочим, предложил выход из положения, а не просил обсуждать мои профессиональные затруднения!

Господин Тобиас, который уже успел переодеться в свой выходной фрак, предложил оставить город в покое.

— Если он сердится, значит, у него есть причины! — заявил дворник. — Вот я тоже сержусь, когда мне мешают работать. И что же, прикажете мне в такие минуты пирогами рот затыкать?

— А вы бы отказались? — спросил господин Хал.

Тобиас задумался, но отвечать не стал.

Капрал Додо предложил составить список всех городских неприятностей, опросить жителей, выяснить, кого что не устраивает, и передать результаты в администрацию.

— А потом? — спросил король Эмиль.

— Потом, ваше величество, мы составим второй список, — уверенно ответил капрал. — Уже с предложениями по устранению неприятностей.

— А потом?

Додо помолчал.

— Потом, наверное, третий.

Король вздохнул.

Кто-то предложил устроить праздник с музыкой и танцами. Но музыканты немедленно запротестовали, потому что их инструменты с самого утра играли совершенно самостоятельно и никто не мог поручиться, что праздничный концерт не превратится в похоронный марш или, чего доброго, наоборот.

Один из жителей предложил большой субботник. Другой заявил, что город, возможно, устал от людей и ему необходимо несколько дней тишины.

— И куда же мы все денемся? — спросила пожилая дама в шляпке с искусственными вишнями.

— Можно съездить в гости, — предложил кто-то.

— Всем городом?

— Ну не обязательно же одновременно!

Среди собравшихся нашёлся и господин, который уверял, что во всём виноваты новые жители, поселившиеся в Небытнанге за последний год.

— Раньше такого не бывало! — громко заявил он.

На него немедленно зашикали.

— А вы сами когда приехали? — поинтересовалась дама с вишнями.

— Семь лет назад.

— Вот видите! А я здесь уже тридцать лет живу и прекрасно помню, как после вашего приезда у меня три дня скрипела калитка!

Господин покраснел и предпочёл больше не выступать.

Королева Марила предложила сначала успокоиться и подумать, а не устраивать на площади соревнование по количеству советов.

Но успокоиться было непросто.

Над головами собравшихся по-прежнему хмурилось небо. Ратушные часы никак не могли договориться между собой о времени, фонтаны подозрительно журчали, а издалека доносился жалобный звук контрабаса, который, кажется, окончательно разочаровался в жизни.

Олела стояла рядом с отцом и слушала.

Чем больше предложений звучало на площади, тем яснее ей становилось, что никто на самом деле не знает, чего хочет Небытнанге. Все предлагали то, что любили сами: булочник хотел печь, музыканты играть, дворник навести порядок, а капрал Додо составлять списки.

И только сам город продолжал молчать.

В одиннадцать дождь, снег и ветер окончательно перестали считаться с календарём, временем года и друг с другом. На одной стороне улицы ещё лежали сугробы, на другой уже текли ручьи, а посередине стояла лужа, которая то покрывалась льдом, то оттаивала, словно никак не могла решить, кем ей больше нравится быть.

Два старика на лавочках смотрели на эти погодные кульбиты и вздыхали:

— Ну, началось.

— Да, давненько такого не случалось.

— А помнишь, сто лет назад?

— Да! Да! Вот это было забавно.

И они захохотали.

А в королевском парке между тем было удивительно тихо.

Работы там всегда хватало.

Прежде всего садовник отправился к розам. Розы были прекрасные, пышные, ужасно гордые собой и совершенно не желали менять привычный цвет лепестков.

А садовнику давно хотелось удивить королеву Марилу лазурными розами.

— Ну что вам стоит? — уговаривал он, осторожно поправляя ветку. — Красными вы уже были. Розовыми тоже. Белыми, между прочим, тоже были, и весьма успешно. А лазурными ещё ни разу. Неужели вам самим неинтересно?

Розы молчали, но одна из них, самая маленькая, чуть заметно повернула бутон в его сторону.

— Вот! — обрадовался садовник. — Уже лучше! Я же не прошу вас становиться зелёными в крапинку. Хотя, если подумать, и это было бы весьма занимательно.

Он ещё немного поговорил с розами, полил их и отправился к молодым деревцам, которые росли неподалёку от старых, раскидистых великанов.

Большие деревья занимали почти всё солнце, и маленьким приходилось тянуться изо всех сил, чтобы разглядеть хоть кусочек неба.

— Вам же совершенно ничего не видно! — сказал садовник, внимательно осмотрев их тонкие веточки.

Он осторожно подрезал несколько мешающих ветвей, взрыхлил землю, подвязал один молодой стволик и долго объяснял деревцам, что торопиться с ростом совершенно необязательно, но и стоять на месте всю жизнь тоже не следует.

Маленькие деревья слушали очень внимательно. Во всяком случае, садовнику так казалось.

Потом он занялся клумбами, поправил дорожки, собрал опавшие листья и обнаружил, что день уже перевалил за середину.

Во дворце по-прежнему было тихо.

— Хороший сегодня день, — сказал садовник, выпрямляя затёкшую спину. — Никто не мешает работать.

А на ратушной площади в это время неподалёку от фонтана Паскаль Грогль тянул за руку свою маму Джессику.

Паскаль был известным на весь город шутником и безобразником, мальчиком с растрёпанными кудрями и круглыми вишнёвыми глазами, которые всё время высматривали, где бы ещё можно пошалить и пошутить.

Но сейчас он выглядел необыкновенно серьёзным.

— Мам, а почему фонтан сердится? Я его не обижал.

Джессика наклонилась к сыну.

— Конечно, не обижал. Может быть, у города просто что-нибудь болит? Ты ведь тоже сердишься, когда болеешь.

Паскаль посмотрел на фонтан.

Он хорошо помнил, как неприятно было болеть зимянкой, когда всё чешется, за окном гуляют другие дети, а тебе велят лежать в кровати и не расчёсывать живот.

— А кто его лечит? — спросил он.

Джессика растерялась.

— Не знаю, милый.

— А кто его жалеет?

Мама не нашлась с ответом.

Паскаль отпустил её руку и некоторое время смотрел на фонтан, который теперь не брызгался, а только тихонько переливал воду через край каменной чаши.

Потом мальчик решительно направился к нему.

К тому самому фонтану, который с утра облил господина Тобиаса, засыпал его цветами и едва не устроил настоящий потоп на ратушной площади.

Теперь фонтан стоял почти неподвижно. Только тоненькая струйка воды стекала по каменному бортику и собиралась в маленькую лужицу у ног мальчика.

Паскаль осторожно потрогал камень ладошкой.

Камень был холодный.

Мальчик погладил его ещё раз, как гладил иногда Дадру, когда та приходила к нему в гости и укладывала длинную морду на колени, требуя ласки.

— Ты заболел? — тихонько спросил Паскаль.

Фонтан ничего не ответил.

Паскаль оглянулся.

На площади по-прежнему спорили. Кто-то доказывал, что город необходимо развеселить, кто-то предлагал его хорошенько вымыть, а кто-то уже выяснял, сколько муки понадобится господину Халу для пирога размером с ратушу.

Никто не обращал внимания на маленького мальчика у фонтана.

Паскаль вздохнул, обхватил руками каменный бортик, насколько хватило его коротеньких рук, и прижался щекой к холодному камню.

— Не болей, пожалуйста, — прошептал он.

И фонтан замер.

Совсем.

Последняя капля сорвалась с края каменной чаши и упала в лужицу.

Где-то над площадью умолкли часы.

Перестала скрипеть черепица. Затихли музыкальные инструменты. Даже ветер, который весь день носился по улицам, хватая прохожих за шляпы и полы курток, вдруг остановился.

Люди один за другим перестали разговаривать.

Король Эмиль обернулся к фонтану.

Королева Марила прижала ладонь к груди.

Олела медленно спустилась с ратушного крыльца.

А Паскаль всё стоял, обнимая холодный камень, и ничего не замечал.

Потом где-то глубоко под землёй раздался долгий, тяжёлый вздох.

Он прокатился под домами, площадями и мостами, добрался до самых дальних окраин, до Синего леса Надежды и Скользкой скалы. Брусчатка едва заметно дрогнула, но уже не от раздражения, а словно кто-то огромный наконец сумел устроиться поудобнее после долгой бессонной ночи.

Небо над ратушей разгладилось.

Из-за туч выглянуло солнце, на этот раз тёплое и ласковое, совершенно не похожее на то злое светило, которое с утра пыталось за один час прожарить весь город.

Фонтаны осторожно подняли струи, и над площадью зазвенела вода.

А из открытого окна музыкальной школы донеслась мелодия. Тихая, немного печальная, но такая красивая, что никто не решился нарушить её ни словом.

И тогда все поняли: город не злился.

Город грустил.

Ему приснился кто-то очень дорогой, кого он давно не видел. Кто-то, кого он так хотел удержать в своём сне хотя бы ещё на несколько мгновений. Но сон оборвался, и осталось только щемящее чувство утраты и что-то очень важное, что Небытнанге никак не мог вспомнить.

— Он скучает, — тихо сказала Олела, и по её щекам покатились слёзы.

Король Эмиль обнял дочь одной рукой, а второй прижал королеву Марилу к груди.

Капрал Додо перестал улыбаться, впервые, наверное, за всю свою жизнь.

Господин Хал вытер глаза фартуком.

Господин Тобиас молча вытирал свои очки о полы своего выходного фрака.

А Паскаль вдруг почувствовал, что камень под его щекой стал немного теплее.

Он улыбнулся и погладил фонтан ещё раз.

— Вот и хорошо, — сказал мальчик.

И только тогда отпустил его.

Король Эмиль смотрел на Паскаля, на фонтан, на улыбающихся людей и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Так вот что ему было нужно! — воскликнул он. — Давайте все его обнимем!

— Кого, ваше величество? — не понял капрал Додо.

— Город, конечно! Небытнанге! Всего целиком мы его, разумеется, не обнимем, но ведь можно обнять по кусочку!

И король первым подошёл к ближайшей колонне ратуши, широко раскинул руки и прижался к ней щекой.

Горожане переглянулись.

Потом кто-то обнял дерево, кто-то прижался к стене дома, кто-то обхватил руками скамейку, а один чрезвычайно обстоятельный господин улёгся прямо посреди мостовой и попытался обнять дорогу.

Дорога оказалась слишком широкой, поэтому господин раскинул руки и ноги, насколько позволяли суставы, и объявил, что обнимает её хотя бы таким образом.

Другой житель обхватил фонарный столб. Фонарь немедленно зажёгся и принялся светить ему прямо в лысину.

— Спасибо, конечно, — пробормотал господин, зажмурившись, — но нельзя ли немного потише?

Фонарь светить не перестал, зато лысина засияла так ярко, что стоявшие поблизости дети пришли в восторг.

Одна дама долго оглядывалась по сторонам, выбирая, что бы ей обнять, но все деревья, скамейки и фонари поблизости уже оказались заняты. Тогда она решительно повернулась к стоявшему рядом незнакомцу и заключила его в объятия.

Незнакомец от неожиданности выронил шляпу.

— Простите, сударыня, мы разве знакомы?

— Теперь знакомы, — ответила дама. — Не стойте столбом, обнимайте!

И незнакомец послушно обнял её в ответ.

Вскоре вся ратушная площадь представляла собой совершенно удивительное зрелище. Люди обнимали дома, деревья, водосточные трубы, скамейки и друг друга. Капрал Додо, не найдя ничего свободного, обнял ратушные часы, вернее, ту часть стены, за которой они находились, и часы в благодарность пробили совершенно правильное время.

Господин Тобиас некоторое время наблюдал за происходящим, потом подошёл к своему недавнему обидчику, фонтану, и осторожно обхватил руками мокрый каменный бортик.

— Ну, мир? — спросил он.

Фонтан тихонько журчал и больше не брызгался.

А Небытнанге лежал под солнцем, слушал смех своих жителей и, кажется, впервые за долгое время чувствовал себя не просто городом, в котором живут люди, а кем-то, кого эти люди по-настоящему любят.

В королевском парке садовник тем временем заканчивал работу.

Он собрал инструменты, проверил, хорошо ли закрыты краны у садовых фонтанчиков, и отправился к выходу.

У ворот садовник остановился.

Стражников всё ещё не было, а тяжёлые створки по-прежнему стояли распахнутыми настежь.

— Вот ведь беспечность какая, — покачал головой садовник. — А если сюда кто-нибудь забредёт? Или, чего доброго, козы?

Коз в королевском парке никогда не видели, но садовник считал, что именно поэтому и следует быть особенно осторожным.

Он закрыл ворота, достал собственный ключ, повернул его в замке и для верности несколько раз подёргал ручку.

Убедившись, что теперь ни одна коза не сможет проникнуть на территорию дворца, садовник удовлетворённо кивнул и отправился домой.

На обратном пути ему встретился приятель, который шёл навстречу, размахивая руками и явно не собираясь ограничиваться обычным приветствием.

— Ну и денёк! — воскликнул приятель. — Вот это Небытнанге нам сегодня устроил! Ты видел, что на площади творилось? Мы всем городом его обнимали!

— Да? — удивился садовник. — А что такое? Мне показалось, день был самый обычный.

Приятель остановился и посмотрел на него с некоторым подозрением.

— Ты вообще сегодня из дома выходил?

— Разумеется. Я же на работе был.

— И ничего не заметил?

Садовник задумался.

— Ну, дождь был. И мороз. И снег. Ещё я поскользнулся. Но это ведь бывает.

Приятель открыл рот, собираясь возразить, потом закрыл его и махнул рукой.

А садовник попрощался и пошёл дальше, размышляя о том, удастся ли завтра уговорить хотя бы одну розу стать лазурной.

Тем временем королевская семья, придворные, стражники и дворцовые работники возвращались домой.

Король Эмиль шёл впереди, держа за руку Олелу. Королева Марила беседовала с няней Жанель, а за ними тянулась довольно многочисленная процессия людей, которые за этот необыкновенный день успели устать, проголодаться и окончательно убедиться, что спокойная жизнь гораздо приятнее любых чудес, особенно когда чудеса происходят без предупреждения.

У дворцовых ворот процессия остановилась.

Ворота были закрыты.

Король подёргал ручку.

Ворота не открылись.

— Кто закрыл ворота? — удивился Эмиль.

Стражники переглянулись.

— Мы уходили последними, ваше величество, — сказал один из них. — И ворота оставались открытыми.

— Значит, кто-то пришёл после вас, — рассудительно заметила королева.

— И запер их, — добавила Олела.

Это было настолько очевидно, что все на некоторое время замолчали.

Потом начались поиски ключа.

Один стражник проверил карманы, другой пояс, третий почему-то заглянул в сапог. Несколько придворных принялись давать советы, которых никто не просил, а король Эмиль, уставший за день от бесконечных загадок, объявил, что совершенно не намерен проводить ночь на крыльце собственного дворца.

— Но это не крыльцо, папа, — заметила Олела. — Это ворота.

— Тем более! — ответил король.

Наконец один из стражников хлопнул себя по лбу.

— Ваше величество! У меня дома есть запасной ключ!

— Так почему же ты до сих пор здесь стоишь? — спросил Эмиль.

Стражник бросился бежать.

Пока его ждали, королева присела на каменную скамью, Олела принялась разглядывать устройство ворот и высказала предположение, что их можно было бы открывать без ключа, если придумать подходящий механизм, а король заявил, что с удовольствием выслушает все предложения по усовершенствованию дворцовых ворот завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь ещё.

Стражник вернулся запыхавшийся, с красными щеками и торжествующим видом.

Ключ подошёл.

Ворота распахнулись, и вся компания наконец вошла во дворец.

— Я полагаю, — объявила няня Жанель, оглядев измученные лица, — что сейчас всем совершенно необходимо выпить по чашечке кофе и закусить булочкой.

— Вот и пойдёмте все на кухню! — немедленно согласился король Эмиль.

И они пошли.

А почему ворота оказались запертыми, так никто и не выяснил.

К вечеру погода окончательно успокоилась. Установилась та самая чудесная пора, когда лето уже почти закончилось, а осень ещё не началась, тихая, золотая, с тёплым солнцем и лёгким ветром.

Горожане постепенно разошлись по домам. Кто-то сушил промокшую одежду, кто-то собирал с улиц разлетевшиеся вещи, а кто-то рассказывал соседям о том, как обнимал Небытнанге, и непременно добавлял, что именно после его объятия город окончательно перестал сердиться.

Господин Хал обнаружил, что тесто в кадке поднялось так высоко, что едва не вылезло наружу, и немедленно принялся печь булочки, хотя покупатели к тому времени уже разошлись.

А на Сиреневой улице такса Дадра, утомлённая всеми приключениями, свернулась клубком на своём любимом коврике. Полосатый кот, которому тоже досталось за этот день, устроился на подоконнике и долго смотрел на город с выражением крайнего неодобрения, пока наконец не заснул.

Небытнанге отдыхал.

Хок, усевшись на шпиль ратуши, долго смотрел куда-то вдаль, туда, где за лесом и горами, за морем и небом были другие миры.

Он разговаривал с кем-то, кого, кроме Хока, никто не видел, но кто тоже сидел на крыше ратуши и, балуясь, сбрасывал маленькие камешки на шляпы прохожих. Те поднимали лица и видели только Хока, грозили ему пальцем, а Хок возмущённо шипел и каркал на своего невидимого собеседника.

Ближе к ночи, когда город уже засыпал, во всём городе на несколько секунд зажглись все фонари сразу, сами по себе, без всякой причины.

Жители вышли из домов, посмотрели на это чудо и улыбнулись.

И Небытнанге, впервые за целый день, улыбнулся в ответ.