Айвен Роман и Берилл Степлтон. Вдова из Девоншира

(из цикла «Незакрытый гештальт»)

Глава 1. Туман
Ночь в кабинете Айвена Романа началась раньше обычного и принесла с собой туман. Не уличный, нет. Этот туман поднимался прямо из паркета, низкой серой волной огибал ножки стола и ложился на корешки нижних полок тонкой влагой, будто книги вспотели от дурного предчувствия.
Пахло торфом. Айвен заметил это не сразу. Сначала были привычные запахи: старая кожа кресел, воск, остывший кофе в чашке. Потом возникла другая нота — сырая и чуть сладковатая, как мокрый мох в погребе. А под ней, совсем глубоко, шёл запах резкий, спичечный, фосфорный. Так пахнет детский страх перед тем, чего не должно быть в темноте.
Камин почти погас. Угли светились ржавым, неровным цветом, и в их отблеске перламутровая сова на каминной полке казалась потемневшей, цвета старой устричной раковины. Айвен смотрел на неё и ждал. Сова нахохлилась. Он мог бы поклясться, что она втянула голову в плечи.
Озон пришёл последним. Он не ударил, как обычно, а просочился сквозь туман — тонкий и холодный, — и от этой осторожности стало тревожнее.
За окном не шевелилась ни одна ветка. Фонарь на углу горел, но его жёлтый круг не доставал до мостовой и висел в воздухе мутным пятном, будто его накрыли мокрой тряпкой. Чугунная ограда, булыжник, старая липа — всё исчезло. Там, где всегда был двор, теперь лежала ровная серая пустота без единого звука: ни шагов, ни колёс, ни ночной птицы. Айвен подумал, что так, наверное, выглядит край, за которым начинается топь. Не обрыв, не провал, а просто место, где перестаёшь понимать, куда ставишь ногу.
Сам кабинет, к счастью, держался на своём месте. Высокие шкафы с потемневшими корешками, медный шар глобуса, письменный стол с зелёной лампой, закрытый ящик, в котором лежали вещи, которых никто не забрал: бирюзовый шарф, мокрая галька, горсть выцветших перьев. В углу тяжело качался маятник старых часов. Сегодня он шёл медленнее обычного, и каждый его удар отдавался в паркете глухо, как шаг по рыхлому торфу.
Где-то под полом, очень далеко, раздался звук. Не вой, нет. Скорее память о вое: низкий, протяжный, растянутый до предела, как струна, которую так и не отпустили. Он длился три удара сердца и оборвался.
Айвен не пошевелился.
Дверь открылась без стука — медленно, словно та, что стояла за ней, всё ещё сомневалась, имеет ли право войти.
Вошла женщина в чёрном. Траурный крепон, глухой воротник, перчатки до запястий, вуаль, опущенная так низко, что лицо угадывалось только по линии подбородка: тонкой, упрямой и очень бледной. В руках она держала плоский деревянный ящик, прижимая его к груди, как прижимают спящего ребёнка, которого боятся разбудить. На шее, на чёрной бархатной ленте, мерцал камень: бледно-зелёный, прозрачный, цвета болотной воды, если смотреть на неё на просвет.
Берилл, подумал Айвен. Камень её имени.
Она остановилась у порога. Туман лизнул подол её платья и отступил.
— Профессор Айвен Роман? — Голос был низкий, с лёгким южным придыханием и мягким «р», которое не вытравили ни годы, ни английские туманы.
— Да. Входите, прошу вас. Кресло напротив свободно. Оно всегда свободно для тех, кто пришёл.
— Мне говорили, что вы не спрашиваете, зачем человек пришёл. Что вы спрашиваете, что он принёс.
— Тогда что вы принесли, миссис Степлтон?
Вуаль дрогнула.
— Берилл, — сказала она. — Просто Берилл. Эта фамилия никогда не принадлежала ни ему, ни мне. Он взял её, как берут чужое пальто в гардеробе, и носил так, словно сшили по его мерке.
Она села. Не на краю, как садились другие гости, а глубоко, откинувшись, как садятся люди, у которых слишком долго не было возможности просто сесть. Ящик остался на коленях. Она подняла вуаль.
Ей было около тридцати пяти. Черты, которые когда-то называли ослепительными, никуда не делись: тяжёлые тёмные волосы с рыжим отливом, тонкий нос, большие почти чёрные глаза, губы, умевшие смеяться. Но смех от них ушел, а красота осталась, как мебель в доме, откуда съехали жильцы. Когда Берилл стянула перчатку, чтобы поправить прядь, Айвен увидел на её запястье тонкий, давно выцветший след, ровный, как от шнура. Он не стал смотреть дольше.

Глава 2. Сестра
— Вы родом откуда? — спросил Айвен. Ему нужно было, чтобы она начала с чего-нибудь тёплого.
— Из Сан-Хосе. Там пахнет мокрой землёй после ливня и орхидеями, которые растут прямо на стволах, и никто их не срезает. — Она на секунду закрыла глаза. — Мне было двадцать. Меня называли первой красавицей города, и я верила, потому что все так говорили. Он приехал с коробкой для бабочек и улыбкой, в которой было слишком много зубов и слишком мало лета. Называл меня своей маленькой орхидеей. Потом объяснил, что орхидею можно срезать и поставить в воду, и она ещё долго будет выглядеть живой.
— Он сказал это вслух?
— Он сказал это ласково. Это хуже.
Айвен кивнул. Сова на каминной полке чуть повернула голову, и её перламутровый бок мигнул тусклым, нездоровым зелёным.
— Потом был дом на краю пустоши, — продолжала Берилл. — Серые камни, сырые обои, окна, которые никогда не просыхали. Там я стала сестрой. Вы не представляете, профессор, насколько это удобная роль. Сестру никто не замечает. Сестра открывает дверь, наливает чай, улыбается и, когда надо, молчит. Я молчала три года. Я думала, что так выглядит верность.
— А что на самом деле?
— Не знаю. Я до сих пор не понимаю, как это оценить. Там, где я росла, всё было открытым. Тут всё покрыто туманом и тайной…
Она помолчала, и Айвен увидел, как её пальцы — тонкие, длинные — чуть расслабились на крышке ящика. Потом сжались снова.
— Дом стоял в низине, — продолжила она, и голос её стал ровным, как у человека, читающего вслух чужое письмо. — В нём всегда пахло одним и тем же: торфяным дымом, нафталином и чем-то сладковатым, как от больничных цветов. Окна выходили на пустошь. Днём она бывала зелёной, ржавой, жёлтой, как шкура старого зверя, а к вечеру темнела, и казалось, что трава встаёт дыбом. Он любил стоять у окна. Говорил: посмотри, Берилл, как красиво умеет молчать твердыня. Я смотрела. Я видела тропу к трясине, ту, что отмечена вешками. Он сам их расставил.
— Он когда-нибудь был добр к вам? — спросил Айвен.
— Да. — Ответ вышел сразу, без паузы, и от этого стал страшнее. — В первую зиму он привёз мне из Лондона приданое и шаль цвета старого золота и сам укутал мне плечи. Руки у него были тёплые. И сейчас я часто думаю: если бы он был чудовищем каждую минуту, мне было бы проще. Чудовище можно ненавидеть целиком. А он умел быть добрым ровно настолько, чтобы я не могла ни уйти, ни остаться.
Она замолчала. Туман поднялся выше и теперь касался подлокотников. Айвен заметил, что стрелки настенных часов остановились на четверти третьего. Он не помнил, когда они встали.
— Наверху в том доме была комната с низким потолком и балкой, — сказала Берилл тихо, без всякого выражения. — Я знаю эту балку по сучкам. Их четырнадцать. Я считала их по ночам, когда лежала на полу. Он всегда меня заворачивал в кокон, когда шел на «дело» — как он говорил. У меня всегда в запасе были несколько простыней и полотенце. Простыни пахли лавандой, а полотенце — карболкой. Тем самым он меня обеспечивал железным алиби.
Айвен не перебивал. Он давно понял, что есть минуты, когда любое слово, даже мягкое, ложится на человека лишним весом.
— В последнюю ночь он завязал узлы особенно аккуратно, — сказала она. — Поцеловал меня в лоб. Сказал, что вернётся к рассвету и что мы поедем далеко, туда, где всегда лето. Я слышала, как он спускается по лестнице. Как скрипят ступени. Как его шаги уходят в траву, всё тише и тише, пока совсем не пропали.
— А потом?
— Потом я слышала только собственную кровь в висках. Профессор, это нормально, что кровь стучит громче, чем всё остальное на свете?
— Нормально, — ответил Айвен. — Так бывает, когда человек очень долго слушал чужие шаги и вдруг услышал себя.
В эту секунду из-под пола снова донёсся тот самый звук. Долгий, низкий, срывающийся. Айвен почувствовал, как по спине пробежал холод, но лицо Берилл осталось неподвижным. Она даже не повернула головы.
— Вы слышали? — спросил он.
— Я слышу его каждую ночь. Но я не думаю, что это собака.
— А что?
— Иногда мне кажется, это сам дом. Он так и не простил, что в нём слишком долго молчали.
— Вы пришли сюда не из-за звука.
— Нет. — Она положила ладонь на крышку ящика. — Из-за чёрного платья.

Глава 3. Охотник
— Как его звали? — спросил Айвен.
Берилл помолчала. Потом провела пальцем по краю ящика, будто проверяла, не осталось ли занозы.
— Он называл себя Джоном Степлтоном. Но это было не имя, а вывеска. Как на лавке, где продают не то, что написано. Я узнала настоящую фамилию случайно — из старого письма, которое он забыл сжечь. Он был из семьи, которая когда-то держала землю в Девоне. Младший сын, без наследства, без перспектив. Он взял фамилию матери, потому что она звучала благороднее. Степлтон. Как ступенька. На которую он всё время наступал, чтобы казаться выше.
— А имя?
— Роджер. — Она произнесла это так, будто держала во рту что-то горькое. — Роджер. Я узнала это имя и потом три года не могла его произнести. Он был Джоном для всех. Для меня тоже. Я звала его Джоном, и он отзывался, и улыбался, и это была его лучшая роль.
— Он был актёром?
— Он был коллекционером. — Берилл открыла ящик, и бабочки блеснули под стеклом. — Люди думают, что коллекционер — это тот, кто любит красивое. Нет. Коллекционер — это тот, кто не может вынести, что красивое существует без него. Он должен поймать, усыпить, приколоть. Оставить себе. Чтобы красота больше никому не досталась.
Айвен посмотрел на ровные ряды крыльев. Чёрные, бирюзовые, охристые, перламутровые. Ни одной пылинки. Ни одного надорванного края.
— Он говорил, что бабочки — это его настоящее. Что люди — это так, между делом. — Берилл усмехнулась. — Он мог часами сидеть над коробкой с эфиром и иглами. Разговаривать с ними. Он говорил: смотри, Берилл, какая нежная. Какая хрупкая. Я никогда не видела, чтобы он так смотрел на меня. Ни разу.
— А вы?
— Я завидовала. — Она сказала это просто, без стыда. — Я завидовала мёртвым бабочкам. Потому что их он берёг. Их он не завязывал. Их он не оставлял лежать на полу всю ночь. Он усыплял их так бережно, что они даже не успевали испугаться. Я думала: если бы я могла стать такой бабочкой. Если бы я могла перестать быть живой, чтобы он стал со мной нежен.
Айвен молчал. Сова на каминной полке чуть повернула голову.
— Была одна, — сказала Берилл тише. — Он называл её «болотная жемчужина». Бледно-зелёная, почти прозрачная. Он говорил, что она живёт только там, где торф и вода встречаются с туманом. Что она появляется на одну ночь в году. Что он видел её однажды, но не успел поймать. Он говорил о ней так, как не говорил ни о чём другом. С придыханием. С жадностью. Как будто она была единственным, чего он по-настоящему хотел.
— И он оставил для неё место?
— Лучшее. — Берилл провела пальцем по пустой булавке. — В нижнем ряду. Под стеклом. Рядом с самкой махаона, которую он поймал в тот же вечер, когда мы познакомились. Он сказал: вот здесь будет моя жемчужина. И тогда я пойму, что собрал всё.
— Он не успел?
— Он ушёл в ту ночь. — Она замолчала. — Может быть, за ней. Может быть, просто ушёл. Я не знаю. Но когда мне вернули коллекцию, пустая булавка была на месте. И золотистая пыльца. Как будто она была там. Или как будто он трогал это место перед тем, как уйти.
Айвен подошёл к столу, посмотрел на пустую булавку. Чёрная головка блестела, как маленький глаз.
— Он был нежен только с тем, что уже не могло ответить, — сказала Берилл. — Я поняла это слишком поздно. Слишком поздно поняла, что пока я была живой, я была для него угрозой. Потому что живое может уйти. Живое может сказать «нет». Живое может оказаться сильнее. А мёртвое — никогда.
— И вы стали мёртвой?
— Я стала тихой. — Она посмотрела на свои руки. — Я думала, что это одно и то же. Я думала, что если я буду достаточно тихой, достаточно покорной, достаточно мёртвой — он будет нежен со мной. Как с бабочкой. Но он не был. Потому что я всё ещё дышала. И он это слышал.

Глава 4. По кому траур
— Мне пришло письмо с соболезнованиями, — сказала Берилл. — Бумага плотная, почерк ровный. «Вдове мистера Степлтона».
— Теперь я вдова, так и не ставшая женой. Я ношу траур четыре года. Лондонские дамы сочувственно кивают мне на улице, а я стою вечером перед зеркалом и не знаю, по кому ношу чёрное.
— Объясните.
— По человеку, который смеялся над моими ошибками в английском и приносил мне с пустоши первые весенние ирисы, мокрые, с торфом на корнях? Или по тому, кто знал, сколько узлов выдержит одно полотенце? — Голос её впервые сорвался, но она тут же взяла его в руки. — Если это один и тот же человек, профессор, то по кому я ношу чёрное?
Айвен молчал. Он смотрел на её руки, на тонкие пальцы, которые не дрожали, а были сжаты так плотно, что костяшки стали цвета слоновой кости.
— Я заказала для него гранитный камень, — сказала она, прежде чем Айвен успел заговорить. — Тела не нашли, но я решила, что у вдовы должно быть место, куда приносить цветы. Каменщик спросил, какое имя вырезать. Я стояла в его мастерской, в белой пыли, и не могла ответить. То, которое я знала? То, которое он носил? То, с которым он родился, а потом спрятал, как прячут краденое? Каменщик терпеливо ждал. Я вышла, так ничего и не сказав. Камень до сих пор лежит там — гладкий, без единой буквы.
— Расскажите про тропу, — сказал он наконец. — Про человека, которого вы встретили на пустоши.
Берилл чуть улыбнулась. Улыбка вышла короткой и горькой.
— Я приняла его за сэра Генри. Он был в клетчатом пальто, с блокнотом, и так смешно хмурился на закат. И я сказала ему: возвращайтесь в Лондон, немедленно. Раньше, чем успела подумать. Слова вышли из меня, как вода из треснувшего кувшина. А потом на тропе появился Джек и представил нас друг другу с доктором Уотсоном, и мне пришлось взять все сказанное назад. Всё, до последнего слова.
— И как вы себя чувствовали?
Она подняла на него глаза. В них отразилась лампа, и они стали почти золотыми. Потом она медленно опустила ресницы — не закрыла глаза, а именно опустила, будто собиралась с силами.
— Это и есть самое страшное, — сказала она, не поднимая ресниц. — В ту секунду, пока я говорила, я не боялась за незнакомого человека. Я чувствовала лёгкость. Будто впервые за три года сказала что-то своё. А когда он подошёл, я испугалась этой лёгкости больше, чем любой собаки на свете.
— Был закат, — сказала она, открывая глаза. — Вереск горел фиолетовым и ржавым, небо над холмом стояло цвета спелой сливы. Пахло дроком, мокрой овцой и дымом далёкого костра. А я стояла на тропе и чувствовала, как горят щёки, будто я сказала что-то неприличное. Понимаете, профессор, в ту неделю он ухаживал за женщиной из соседней деревни. Лора. Я знала. И впервые поймала себя на том, что мне всё равно. Меня испугало не то, что он целует другую. Меня испугало, что я ничего не почувствовала. Как человек, который долго держал руку над огнём и вдруг перестал ощущать жар.
Айвен подался вперёд. Кресло под ним тихо скрипнуло, и в этом скрипе ему послышалось что-то чужое, будто в комнате прибавился ещё один свидетель.
— Этот вопрос, лично вам, Берилл. Когда вы спросили «он спасся?», кого вы спасали? Сэра Генри или Джека?
Тишина длилась так долго, что туман успел дотянуться до её локтей.
— Я думала, что Генри, — сказала она.
— А теперь?
— Теперь я думаю... нет. Подождите. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я не знаю. Я правда не знаю, профессор.
Айвен не торопил. Сова на каминной полке тихо переливалась, как вода, в которую бросили далёкий камешек.
— Таким образом, Берилл, мы же уже знаем, что в ящике последнее место пустует, может это и есть ваше место в его мирке? — сказал он.
Берилл долго смотрела на деревянную крышку.

Глава 5. Тропа
— Расскажите мне про тот день, — сказал Айвен. — Не про то, что вы чувствовали. Про то, что было.
Берилл кивнула. Она уже не прятала глаза. Туман вокруг её кресла стал реже, будто отступил, чтобы дать ей место.
— Это было в конце августа. Или в начале сентября. Я не помню точно. Дни там шли одинаково, как бусины на одной нитке. Но тот день помню. Было ветрено. Вереск уже отцветал, и ветер нёс его запах — сухой, немного горький. Я вышла на пустошь, потому что в доме было душно. Он ушёл утром и сказал, что вернётся к вечеру. Я знала, что он пошёл в деревню. К той женщине. Я знала, и мне было всё равно.
— Как вы поняли, что вам всё равно?
— Я стояла на тропе и смотрела на трясину. И думала: если он не вернётся, я даже не заплачу. Я просто буду стоять здесь. И дышать. И это было так странно. Я так долго боялась его ухода, что когда он стал возможен, я почувствовала не страх, а... облегчение? Нет, не облегчение. Свободу. Как будто кто-то разжал руку, которую я держала слишком долго.
Айвен кивнул. Он слушал так, как слушают люди, которые знают цену молчанию.
— И тут появился он, — сказала Берилл. — Молодой человек в ковбойском одеянии и вёл на поводу лошадь. Я сначала приняла его за местного. Но, как оказалось, это был сэр Генри. Он не шёл быстро, останавливался каждые несколько шагов, чтобы что-то посмотреть. И хмурился на закат. Так смешно хмурился. Как будто закат был виноват, что не такой, каким он его видел.
— Вы с ним заговорили?
— Он заговорил первым. Спросил, как пройти к Баскервиль-Холлу. У него был неместный акцент, вежливый и немного растерянный. И я сказала ему: возвращайтесь в Лондон. Немедленно.
— Почему?
Берилл помолчала. Потом улыбнулась — коротко, горько.
— Потому что я знала, что здесь с ним случится то же, что со всеми. Что пустошь возьмёт его. Что он будет ходить по тропе, записывать в блокнот, хмуриться на закат — и не заметит, как трясина подступит к самым сапогам. Я знала это. И сказала ему.
— Вы говорили не о трясине.
— Нет. — Она посмотрела на Айвена. — Я говорила не о трясине. Я говорила о доме. О том, что здесь живёт человек, который умеет быть добрым ровно настолько, чтобы ты не ушёл. Я говорила: возвращайтесь в Лондон, немедленно. А он смотрел на меня и не понимал. И я видела, что он не понимает, и это было самое страшное. Потому что я тоже когда-то не понимала.
— И что было потом?
— Потом на тропе появился он. — Голос её стал ровным. — Джек, он её держал в самом центре топи. Свою собаку. Большую, чёрную, с жёлтыми глазами. Он появился из-за холма, и я увидела его раньше, чем он меня. И я поняла, что если сэр Генри сейчас пойдёт дальше и встретит Джека на тропе — он не вернётся. Я знала это так же точно, как знала, что дышу.
— И вы взяли свои слова назад.
— Я сказала ему, что пошутила. Что это местная шутка. Что он может идти спокойно. — Берилл сжала пальцы. — Я видела, как он поверил. Как расслабились его плечи. Как он улыбнулся и пошёл дальше. И я стояла на тропе и думала: что я сделала? Я только что сказала человеку «спасайся» — и тут же забрала слова назад. И я не знала, зачем.
— Вы боялись за него? Или за себя?
— Я боялась, что он уйдёт и расскажет кому-нибудь. Что сюда придут. Что обо мне узнают. — Она замолчала. — Или я боялась, что он уйдёт, и я останусь одна. С ним. С домом. С тишиной. Я не знаю, профессор. Я до сих пор не знаю.
— А что было после того, как он ушёл? После того, как вы забрали слова?
— Я пошла домой. — Берилл опустила руку. — Я шла по тропе и чувствовала, как горят щёки. Будто я сказала что-то неприличное. А в доме было тихо. Он ещё не вернулся. Я сидела на кухне и смотрела в окно на пустошь. И думала: почему мне так легко? Я только что, возможно, отправила человека в пасть к собаке — и мне легко. А я должна бояться. Должна чувствовать стыд. Но я чувствовала только одно: я сказала что-то своё. Впервые за три года. Я сказала «возвращайтесь» — и это было моё слово. Не его. Не чужое. Моё.
— И вы испугались этого?
— Я испугалась, что мне понравилось. — Она посмотрела на Айвена. — Понимаете, профессор, я привыкла к страху. Страх был моим домом. А лёгкость — это была чужбина. Я не знала, как в ней жить. И когда Джек вернулся и сказал, что просто ходил погулять по болоту, я поняла, что могу вернуть всё назад. Могу снова стать той, кем была. И я вернула. И мне стало спокойно. А потом я возненавидела себя за это спокойствие.
Айвен подался вперёд. Кресло скрипнуло.
— Один вопрос, Берилл. Когда вы сказали «возвращайтесь», кого вы спасали? Сэра Генри или Джека?
Тишина длилась так долго, что туман успел дотянуться до её локтей.
— Я думала, что Генри, — сказала она.
— А теперь?
— Теперь я думаю... нет. Подождите. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я не знаю. Я правда не знаю, профессор.

Глава 6. Минута
Камин вспыхнул на мгновение и погас. Запах озона стал плотным, почти осязаемым, и в нём отчётливо пробивалась болотная сырость, как будто сама пустошь приблизилась к окнам кабинета и заглядывала внутрь серым лицом.
Айвен встал. Подошёл к камину, взял кочергу, но не стал ворошить угли. Просто подержал в руках холодный металл.
— Берилл, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы думаете, что пришли с вопросом: любили вы его или нет. Это не ваш вопрос. Он слишком большой, чтобы быть настоящим. Настоящий тише.
— Какой?
Он обернулся.
— Я могу сказать, что я думаю про вашу историю? — спросил он, и в голосе его не было уверенности, только осторожность. — В ту ночь вы лежали под балкой и слышали, как он уходит. Вы были уверены, что он не вернётся к рассвету. Может быть, не вернётся вообще. И в какую-то минуту вам стало спокойно. Не страшно, не больно, не стыдно. Спокойно. Впервые за три года вы просто лежали и дышали, и никто не стоял у вас за спиной. Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Она не шевельнулась. Только вуаль на коленях, которую она так и не отпустила, чуть смялась в пальцах.
— Вы не можете этого знать, — сказала она едва слышно.
— Не могу. Я предположил, а вы не возразили.
— Пахло лавандой, — сказала она вдруг, будто не ему, а стене. — Простыни. В ту ночь они пахли сильнее обычного, и я лежала щекой на этом запахе и думала: как тихо. Слышно было, как в камине оседает зола. Как на подоконнике бьётся мотылёк. Я подумала, что могла бы вот так лежать всю оставшуюся жизнь и ни о чём больше не просить. А потом хлопнула калитка — видно, ветер, — и мне стало стыдно. Потому что я поняла: он ещё не ушёл, он только прошёл через калитку, а я уже... уже была счастлива.
— За что вам было стыдно?
— За то, что мне было хорошо. Пока он шёл туда один.
Туман отступил от кресла на ладонь, потом ещё на одну. Лампа на столе качнулась, хотя никто её не трогал.
— Истинная правда в том, что вы должны простить себя, — сказал Айвен. — Не за то, что полюбили человека, которого, возможно, не существовало. Не за то, что на тропе взяли свои слова назад. И не за минуту покоя. Любой, кто провёл три года в том доме, под той балкой, имеет право на минуту тишины. Вы носите чёрное не по нему, Берилл. Вы носите его по этой минуте.
Берилл долго смотрела на ящик. Потом провела пальцем по стеклу над пустым местом, там, где золотилась едва заметная пыльца.
— А если я прощу себя, и окажется, что я его не любила?
— Тогда вы будете знать это точно.
— А если окажется, что любила?
— Тогда тоже будете знать.
— И что мне делать с этим знанием?
Айвен не ответил. Он только посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни жалости, ни совета, и она поняла, что ответа не будет. Не сегодня и не от него.
Она медленно встала. Ящик остался на кресле, открытый, с чёрными, бирюзовыми и охристыми крыльями под тонким стеклом. Вуаль она не стала опускать. Она держала её в руке, как держат платок после прощания.
— Оставляю вам коллекцию, — сказала Берилл. — Она не моя, и я больше не хочу её хранить. Вы найдёте ей место?
— Найду.
Воздух задрожал. Туман взвился вверх тонкими лентами и закружился вокруг неё, мерцая крошечными искрами, будто в нём рассыпали мельчайшую медную пыль. Запах озона ударил в ноздри, резкий, как после близкой молнии. Айвен прикрыл глаза рукой и всё равно видел сквозь пальцы, как её силуэт теряет чёткость: сперва плечи, потом руки, потом линия подбородка, упрямая и бледная.
Наэлектризованная дымка сомкнулась. Остались только зелёная искра, какая бывает на дне стакана с водой, и звук, похожий на долгий выдох.
Кресло опустело.
Айвен стоял посреди кабинета и слушал. Под полом было тихо. Совсем. Часы на стене вдруг тронулись, стрелки дёрнулись и пошли дальше, как будто никогда не останавливались.
Он подошёл к креслу, поднял ящик, поставил его на стол под лампу. Бабочки лежали ровными рядами. Ни одна не шевелилась. Но на зелёном бархате рядом с пустой булавкой лежало что-то новое: крошечный бледно-зелёный осколок, прозрачный, как болотная вода на просвет. Камень с её ленты. Или то, что от него осталось.
Он не стал убирать его в ящик стола, к шарфу и камешку. Оставил там, где лежал.
За окном просыпалась ночь, у которой не было ни рассвета, ни огней. В комнате, под абажуром, слабо забилась серая ночная бабочка. Айвен не видел, откуда она взялась. Окно было закрыто. Он смотрел, как она тычется в тёплое стекло лампы, и не сделал ни одного движения, чтобы поймать её.
— Ты слышала? — спросил он сову. — Она не сказала, любила или нет. Она сказала, что слышала тишину.
Сова молчала.
Но по её перламутровому боку, от клюва до самого крыла, пробежала тончайшая жилка бледно-зелёного света. Она держалась секунду, две, а потом погасла, и сова снова стала просто птицей на каминной полке, которая смотрит в пустоту и всё помнит.
Айвен сел в кресло. Налил себе кофе. Выпил половину и поставил чашку на стол, рядом с открытым ящиком.
— Завтра будет другой гость, — сказал он тихо.
Где-то очень далеко, не то в доме, не то в самой земле, что-то вздохнуло. Не вой. Просто ветер. Или не просто…

Конец эпизода

Образ Берилл Степлтон создан Артуром Конан Дойлем, является общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация, своего рода квантовое отражение героини и профессора, ищущих ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.