Уехал на СВО

Вчера утром он уехал. Жених моей дочери. Подписал контракт, отправлен в Мариуполь. Она сказала, что будет ждать. Я не знаю, что на это ответить. И не знаю, зачем он это сделал.

Его отец погиб под Артёмовском. Это — не абстракция. Это — конкретный человек, который погиб за цели, о которых нам до сих пор ничего не говорят. И вот теперь сын едет туда же. Туда, где погиб его отец. Зачем? Я не понимаю. И он не объяснил. Или объяснил, но я не услышал. Или не захотел услышать.

Война идёт почти пять лет. А целей нет
За это время никто — ни президент, ни министр обороны, ни Генштаб — не назвал внятных целей. До куда мы идём? До Львова? До Киева? До Славянска? Если до Славянска, то какие задачи безопасности мы решаем? Славянск — это не база НАТО. Не плацдарм. Это город в Донецкой области. И если мы его возьмём, что изменится для нас? Что изменится для них?

Я не пацифист. Я за СВО. Но у СВО должны быть названы конкретные цели и выделены под задачу конкретные ресурсы. Как в 1941 году. Тогда СССР снимал фильмы, где Красная армия входит в Берлин, потому что победа воспринималась именно так: взять Берлин, повесить знамя, поставить точку. Это было понятно всем — от солдата до маршала. Это давало силы, потому что цель была названа.

А сейчас — что такое победа? Взять Киев? Нет, отступили. Взять Харьков? Нет, не смогли. Дойти до Львова? Даже не близко. Взять Славянск? Может быть. Но что это даст? Какие задачи безопасности решит? Никто не объясняет. Потому что объяснить нечего.

Система, которая не производит
Основная уязвимость России — не НАТО. Не санкции. Не Запад. Основная уязвимость — система, которая ничего не производит. И не хочет производить. Мы продаём нефть, газ, металлы. Мы покупаем технологии, станки, оборудование. Мы не строим заводы. Мы не делаем станки.

СВО эту проблему не решит. Потому что СВО — это не про экономику. Это про власть. Про то, чтобы показать, что мы всё ещё можем. Кому? Себе. Западу. Но не тем, кто остался здесь. Не тем, кто работает на заводах, которые не строятся. Не тем, кто живёт в городах, которые не ремонтируются. Не тем, кто ждёт сына, брата, мужа с войны, у которой нет названной цели.

Что будет с ней
Она будет ждать. Потому что сказала, что будет ждать. Она будет писать ему письма. Она будет слушать новости. Она будет бояться, когда телефон молчит. Она будет плакать, когда он не звонит. Она будет верить, что он вернётся.

И он, может быть, вернётся. А может, нет. А если вернётся — он вернётся другим. Потому что война не делает людей лучше. Она делает их другими. И она тоже станет другой. Потому что ожидание меняет. Потому что страх меняет. Потому что ты каждый день думаешь о том, что его может не быть. И это не закаляет. Это выжигает.

Что я могу сделать
Ничего. Я не могу его остановить. Я не могу её заставить не ждать. Я не могу сделать так, чтобы война закончилась. Я не могу сделать так, чтобы система начала производить. Я не могу сделать так, чтобы цели войны были названы. Я не могу сделать так, чтобы его отец не погиб под Артёмовском. Я не могу сделать так, чтобы она не плакала.

Я могу только быть рядом. Молча. Без советов. Без «я же говорил». Без «он не прав». Просто рядом. Потому что это — всё, что я могу.