Пока без названия

Наш маленький домик стоял напротив точно такого же. Оба домика готовились к расселению последние лет тридцать. Потом из второго "малыша" сделали музыкальную школу, а наш остался прежним. Мы поняли, что нас не снесут, и зажили счастливо.

В музыкалке занятия пошли - у нас день начинается.

Молодой квартиросъёмщик (малость поседевший за время аренды) наушники надевает и в кухню отдалённо работать направляется, а в комнате форточку или окна, смотря по погоде, открывает. Там у него колонки тяжёлый рок до вечера играют.

Одинокий пенсионер раньше молодого на стрёме - входящих в школу встречает. Всех знает, всем кричит персональное:
- Ты никогда не научишься! Бросай баян, пробуй греблю!
- Тебе надо слух проверить! Ля-минор не понимаешь, не чувствуешь. Плохо вчера сонату пиликал!
- Роялю-то домой купили? Чего, такую же большую? Так ноги расти, до педалей не достаёшь!
В течение дня он тоже без отдыха. Совершает регулярные обходы, стуча бадиком по нижним окнам или по трубам, когда кто фальшивит. Тёплыми сезонами чаще у себя из раскрытого окна пошумывает, замечания делает. Холодами по телефону звонит, в приёмную, методистам или в учительскую - куда дозвонится. Без ошибок им номера кабинетов называет, где занятия не очень складываются.

Каждый в нашей двухэтажке свою лепту в сожительство с культурой вносит. Здоровьем, покоем, конфликтами с участковым отвечаем за качество дополнительного образования молодёжи! Девушки-веселушки недавно к нам въехали, сняли спаленку у глухой бабули на время стажировки, так весьма удивлялись сначала нашему бытью. А через недельку, наслушавшись вечерами репетиций, насупились и присоединились. В своём окошке модные треки качают, караоке используют, биты пробуют всякие.. Бабулечке-хозяйке индифферентно, а остальным приятно. Разнообразие: со второго этажа навроде ручка от сковороды в затылок вонзается, с первого будто копытцами цокают да зубами стучат. Так жутко, что даже гармония.

Вокруг дома чистота: ни гулюшек, ни кошек, ни собачек, ни хозяев собачкиных. Травка елейная, еле-еле пробивается, да каштаны по краям держатся. (Они у нас скороспелые, до июля всё успевают - и в августе уже баиньки.) Соловьи звуки здешние перепеть пробовали, вороны - перекаркать, до обмороков однажды дело дошло. И у птиц, и у соседей подальше, в ещё трёх домах окружных.

Облицовку нам тут укрепляли, с 1957 года имеющуюся. Да как быстро сработали! Оценили заказ субсубсубподрядчики. Но хоть падать им было невысоко, травмы у ребят незначительные. Они, конечно, тишины просили, но мы только чего смогли выдали. Бадяги, например, современной: гелем в тюбиках, чтоб мазались. Тут некоторые нервные исключительно бадягой спасаются.

Есть у нас такой жилец, трепетный. В углу наверху обитает, в нехорошей квартирке. То у него мыши - чисто белые! - через досками забитый дымоход зашли и у газовой колонки осели. То селезень дикий в окно залетел: сам жить остался и всю колонию уточек своих зазвал. Потом ёжики к нему таскались, как домой, мышей, видно, учуяли - шныряли по палисаднику, по подъезду. Окопались в подвалах (они у нас внешние, отдельными сарайчиками во дворе).

А беда в том, что Старьёвщик живности не любит. На всю территорию допускается один чёрный кот. И он у нас наличествует, столетний господин Наливкин. Делает вид, что живёт у пенсионера-всезнайки, проявляясь иногда в полнолуние и никому не мешая. Тут же целый зверопитомник развёлся! Мышей излови, птиц выпусти, ежей перемани к мышам.. Пока справились, бельё упустили! Ктой-то (кто бы это?) снимает и снимает постоянно. Мы уж так вешали - сразу и не снять, удушиться можно. Но трупа нет и дела нет.

Понимаете, чтобы вызвать Старьёвщика, надо ему знак подать. В деревнях раньше вызывали от обратного: обычному скупщику барахла или меняле (их ещё в наших местах "лохонщиками" звали) предлагали совсем новую вещь! Это и была весточка, что с "другим" Старьёвщиком встречи просят. У нас положение значительно сложнее. И времена не те, и городская черта, и какие нынче старьёвщики... Мы пробовали с несколькими, так себя называющими гражданами, пообщаться. Без жиру - смысла не разумеют. Один сбытчиком краденого оказался, сам нам товар навязывал, всё миксеры какие-то нерабочие. Другой тряс коллекционное, советское.. Мы ему весь дом предложили купить, с нами до кучи. А был же ещё блажной! Тот требовал иглы для прошлых швейных машинок или хоть для патефонов. Его в музыкалку проводили. Да оттуда со скандалом спровадить не могли, завуч нам потом неделю ещё кулаком с пожарной лесенки грозила.

От безысходности установилась традиция негласная - призывать Старьёвщика вывешенным около дома бельём. Дерюжками старыми, кальсонами и майками драными, чем ни плоше. Худо постиранными тряпками, в ведре кипячёными. Линялыми, белизной и синькой далеко отдающими. Помотаются такие лохмотья на ветерке, покапают денёчка три, верёвку прогнут, двор запахами отравят. А их никто не трогает, не снимает и даже не подходит к ним. Ну и после, ввечеру, до темноты, но уж в сумерках, он приезжает. Сейчас катается на машинёнке квадратненькой, до верху вещами загруженной. Товар во всём салоне, и на пассажирском месте так навален - в зеркала с водительского кресла не глянуть! Только ему зеркала лишние: свои у Старьёвщика стёжки-дорожки.

Предметы проклятые на уничтожение или на бартер опасный отправляются. С покойника гардероб - вроде в "чистку" и на подготовку для новой модели. Утварь без памяти, отупевшая - на заказ расходится. (К тем, кто со временем шутит или с человеком. К лешакам многое стекается, к кикиморам, к пУтанкам разным, путающим людей по древним обычаям.) Живые изделия, трудом заговорённые, на обереги перерабатываются. Вещь с себя, тебе дорогая, - в дар передаётся загаданному распорядителю. Да всё в ход идёт, в топливо жизни! Рванина же наша нужна, чтобы привет послать силам потусторонним. Они осерчают за гадкое подношение и придут крушить. Так нам того и надо, иначе сроду отсюда не съедем!

В прошлый раз обделались мы знатно, наворочали с вещами. Вывесили случайно подобранные... С тех пор у нас к жильцам призрачный баянист добавился (и призраком всегда в стельку пьяный), вокалистка-привидение, воющая в трубу на чердаке, и к ним в ансамбль - таксист. Был вообще немузыкальный, но потом, всем в утешение, бубен освоил и губную гармошку.

Теперь же наш враг - собственный сосед. Против он инициативы со Старьёвщиком, своими ногами надеется переехать! Мы ж его застукали в итоге, когда он бельё сдирал: из своего окна крюком, от трубочистов оставшимся, до верёвки дотягивался. Пришлось в подвал снести нашего трясуна и к ежам прикопать. Ненадолго, не сдюжил бунтарь, скис! В отместку мы его бадягой для расслабления обмазали и кальсоны у него "одолжили". Другие реликвии бесхозные в подъезде нашлись да по подвалам ничейным.

Дождались кое-как Старьёвщика. Пасмурным вечером, перед грозой. В обстановке всеобщего смятения и необъяснимой тревоги вышли с нервным нашим жильцом, держа его, ослабевшего, подмышками. Господин Наливкин несколько раз на плече у пенсионера проявился, хотя луны не наблюдалось, а под громовой раскат мяукнул даже, чего не позволял себе никогда.. Школу напротив тоже будто разорвало: струны лопаются, духовые захлёбываются, педагоги орут. Уборщица их высунулась на лесенку, когда гость наш прибыл. Так он зыркнул на неё, она и сверзлась на швабре. Не взлетела, ногу подвернула.

Что, спрашивает приехавший, хотите за вещи? А торг нужен обязательно - закон! Пусть он лишь посредник, однако уважить Старьёвщика положено. Новой жизни, отвечаем, хотим!!

- Хи-хи-хи, - гниленько рассмеялся приглашённый и затряс кочаном своей головы в соломенной шляпе. Голова прикручивалась к сбитому шариком, короткому тельцу. - Это ничего, это можно! Сам с вами поменяюсь.

Схватил дерюжки наши и в автомобильчик свой закатился. Пока мы рты пораскрывали, он уж развернулся, круголя дал да ка-а-к газанул! И вскочил на гору песка окаменевшую, что за подвалами выше крыш наросла... Оттуда машинёнка его так интересно съехала - наоборот, всё вверх, все четыре колеса.

Дверцы, кузовок, багажник разом распались. Тряпки-лохонья освободились, засуетились и рассредоточились по территории. В музыкалке же сжалось что-то, вроде оркестранты с инвентарём на бычий пузырь присели, затем надулось и грохнуло.

Смотрим - огни впереди сияют огромные! Слышим - свист, гудение! Земля дрожит - и поезд мчит. А мы-то на рельсах стоим со своим скарбом...

Фреска 1. ("Не фреска, а врезка!" - помечено Г-ном редактором)
- Фу ты, достоевщина сплошная! Сараи какие-то, хлева.. Машинерия квадратная там откуда бы? Сумерки подворотные, хотя места вроде наши... Отчего ж сны на вокзалах мне всегда столь убогие снятся? Смешал божий дар с яичней, а ведь, кажется, не Чехов! От "Крейцеровой сонаты" одно название осталось, и то отдалённо. От "Анны Карениной" - один поезд.. Вблизи, правда. Да сказы ещё Бажова, что ли, с конфликтом слиплись. Иль нет? Какой Бажов - здешние края-то! - выдохнул Лев Толстой, патриарх русской литературы, сидя в самом сердце родимой провинции, на резной привокзальной скамье, в знойный послеобеденный час. - Доглядеть бы теперь надо, куда эти карлы жалкие делись. Что за напасть: непременно дочитывать начатое?! От воспитания всё, от графскости, за дело ответственной...
Конец фрески.

Тут что-то мягенькое подбросило нас в большое отверстие. Вроде на перине поднялись - и побежали, посыпались, давясь, по долгому коридору. Вслед дует кто-то тепло, урчит. Обернулись и еле узнали господина Наливкина: громадина какая! Это он нас, милостивец сердобольный, лапкой в ближайшую трубу побросал.

Выбрались - голенькие, беленькие, чисто мышки. Примостились у подножия чужой газовой колонки, как у колосса древнего, и заревели в голос. Рыдаем взахлёб с привидениями своими одомашненными вместе.. Новая жизнь-то в большом мире неприглядная выходит.

Недавно голову ломали, что за невиданная чудовищная птица витражик верхний в школе вышибла? А то был обыкновенный воробей, залётный оттуда... Пробрался в наш мелкоскоп как-то.

Ох, пребываем в думках печальных, что же там теперь с нашими домиками-малышами?! Подвели ведь опять музыкалку под монастырь: дерюжки, какие мы по распутице на порожках стелили, а после Старьёвщику отдали, сперва организация какая-то на нашу мусорку списала. Номерки на ковриках болтались.. Кроме школы, выходит, некому, нету в округе контор.

Старьёвщик - в том дар его особый - всегда знает, чьи вещи. Забирает и хозяина заодно по бартеру. Вот и соседушку нашего капризного бадяга (всё ж таки не скафандр) от менялы не уберегла. Из трубы он обратно выпал. Прямо в свои кальсоны. Молодой видел.

Ой-ой, ктой-то идёт на нас? С пиками растопыренными, по полу зудя, клыками скрипя? Усат, полосат.. Бежим, братия! Назад, в трубу!

В спешке чуть встречных не посшибали. Так сразу с ними и сразились заодно. Целы музыканты наши! В другом водостоке скрывались, от сырости сюда повернули.

Вместе думаем теперь (чего ж, поладили, после драки кулаками не машут), как ситуацию вспять обернуть. Господина Наливкина похлопотать просим по своим инстанциям - он к трубе часто подходит, привязался, оказывается, к обстановке и к пенсионеру. Самим нам Старьёвщику предложить пока нечего, трудно тут обживаться: больше делиться приходится, чем делить.

Фреска 2. ("Да пущай останутся "фрески"! На меньшее наш, народный, граф не тянет." - приписка т-ща редактора)
- Господин, книжечками старыми не интересуетесь?
- А? Чтой-то?! Что такое?
- Я говорю, книжечки старые имеются. Не надо вам? Графа Толстого вот есть сочинение, издано в бархате. Поглядите?
- Почём же у тебя Толстой-то? В бархате..
- А что предложите? Обменом я занимаюсь.
- Да шляпу с себя предложу! Канотье хорошее, соломенное, добротное. На такую жару подходяще.
- Меняю. Прощайте, сударь.
И толстенький человечек, нацепив шляпу на кругляш головы, быстро покатился вперёд, волоча громадный бурый мешок за собой запросто, по земле. А Лев Николаевич щёлкнул гранатовым замочком и открыл гладкую книгу с тёртым переплётом, истончённым пальчиками возбуждённых барышень... С изумлением листая пустые страницы, он вернулся к титульной, холодея под ещё набравшим силу пеклом. "Избранное" стояло там - а более нигде и ничего, ни словечка.
Конец фрески.