Геннадий

  Другу детства, посвящается..
  Кто они, мои друзья? Так уж сложилось в моей жизни, что все мои друзья — из босоногого детства. Кто-то из них жив, а кто-то уже покинул этот мир. Кто-то старше меня, кто-то моложе. Кто-то далеко, а кто-то ещё дальше, но я помню о них, я знаю, что они у меня были и есть, — и от этого становится светло и весело на душе. Им можно позвонить, написать, встретиться наяву и в Интернете, вспомнить былое и помечтать о будущем, помочь им и самому получить помощь при необходимости: кто чем сможет, но помогут. С ними можно отдохнуть душой, а не так, как с другими. Как это хорошо для меня — иметь друзей! Почему мне не встретились в жизни такие же друзья в зрелом или в пожилом возрасте — не знаю. Возможно, потому, что сначала нужно родство душ, нужно съесть с ними пуд соли, пройти суровые жизненные испытания, проверить их на прочность в отношении к себе, а себя — к ним, чтобы затем назвать их своими друзьями: это длинный путь. Возможно, на такой путь могут рассчитывать только те, кто идёт по нему с тобой с раннего детства. Другим, очевидно, не хватает ни времени, ни жизненного расстояния, ни чего-то другого, необъяснимого, чтобы в пути сдружиться с тобой. А иным просто не по пути с тобой, а тебе — с ними, и это очень хорошо. Они так и останутся для меня коллегами, знакомыми, соседями, попутчиками, но не друзьями.
  Этот случай произошёл, когда я был курсантом старшего курса военного училища и приехал повидаться с бабушками. Там я и застал своего друга, который тоже приехал из города к своим родителям. У Геннадия было двуствольное ружьё с вертикальными стволами, специально выпущенное, как он говорил, к Московской Олимпиаде и стоившее ему баснословных денег. С этим ружьём мы и пошли на охоту. Проходив весь день по окрестностям, мы уже подходили к деревне, когда друг предложил пострелять по своим фуражкам. На мне была моя старая зимняя шапка, которую я носил ещё в детстве, когда приезжал к бабушкам на зимние школьные каникулы. Мне её было не очень жалко: она уже своё отслужила. Первым стрелял Гена. Я бросил свою шапку вверх изо всех сил, и она стала падать, переваливаясь из стороны в сторону под действием воздуха, который её наполнял. Геннадий долго целился, прежде чем выстрелить.
  После его выстрела мы побежали к моей шапке. По правде говоря, я подумал, что от неё мало что останется: товарищ стрелял хорошо ещё с детства, да и ружьё было его, и он к нему привык. Но, посмотрев на шапку, мы не нашли ни одной пробоины. Товарища это огорчило, но он явно не подал виду.
После небольшого раздумья он предложил мне стрелять в его фуражку «аэродром». Я взял его ружьё. В училище я всегда стрелял на отлично, но сейчас было не моё ружьё, и я к нему ещё не приловчился. Я прицелился, взяв небольшое опережение, и выстрелил.
  Когда мы подняли его фуражку, то в ней была дыра сантиметров в пятнадцать: ружьё его било очень кучно. Друга это явно задело за живое, отчего он даже покраснел, но надел фуражку на голову, и мы пошли дальше. По нему было видно, что он терзается, но терпит. Наконец не выдержал внутреннего напряжения и предложил выстрелить ещё по разу. Я согласился, взял свою шапку и подбросил её вверх как можно выше. Прозвучал выстрел — в шапке не оказалось ни одной пробоины, как и в первый раз. Но когда я выстрелил по его фуражке — от неё остался только ободок. Друг пытался ещё её надеть на свою голову, но вся голова была не закрыта, и он отбросил фуражку от себя как можно дальше с чувством досады на свой промах. Об этом я никому и никогда не рассказывал и только сейчас доверяю бумаге.
  Но так или иначе он тоже остался не в накладе. Как я уже говорил, он работал в городе на грузовой машине и почти каждые выходные приезжал в свою деревню, к родителям. В этот раз собралась весёлая компания из четырёх человек, и мы поехали в соседнюю деревню в клуб. Дело было в августе. Вечер выдался тёплым, и мы хотели хорошо провести время. И провели. Наши два старших товарища — взяли в клубе своих знакомых девушек и уехали с ними в другую деревню. Нам они сказали, чтобы мы их, с другим товарищем, дожидались в клубе и что они скоро приедут. Мы так и сделали, стали ждать их в сельском клубе. Но прошёл час, другой, третий, а машины с товарищами всё не было.
  И клуб уже закрыли, и полночь прошла, и холодать уже стало, а до своей деревеньки километров восемь будет, не меньше, и мы пошли. Другого выбора у нас не было. В начале пути было очень темно и дороги почти не было видно. Мы шли по звуку своих каблуков: на дороге он был громкий — всё-таки дорога была укатана транспортом, — а на обочине стихал: там была трава. Так продолжалось первую половину пути, а во второй уже стало светать, и идти стало лучше.
  Через какое-то время мы остановились у стога соломы, чтобы передохнуть, и решили в нём заночевать. Но страх перед тем, что нас, спящих, трактористы сгребут утром волокушей в общий омёт, заставил подняться и идти дальше. Мы шли и проклинали себя за то, что согласились поехать в такую даль. Ноги ныли от усталости, болели мозоли от неудобной для похода обуви. Надежда всё-таки была на то, что нас догонят старшие товарищи на машине, но она закончилась с приходом домой часов в пять утра.
  Я успел перекусить и лечь спать, но ещё не заснул, когда услышал звук подъехавшей автомашины — это были наши друзья, которые тоже приехали домой. Наутро они нас же и обвинили в том, что мы не дождались их в клубе. У старшего всегда младший виноват, делать нам было нечего, посмеялись тогда, смеёмся над этим и сейчас, когда встречаемся вместе, хотя уже и не в том же боевом составе.
  Эта машина запомнилась мне ещё по одному случаю. Это был июль и день рождения сестры моих деревенских друзей. Отпраздновав день рождения дома, поехали продолжать праздновать его в сельский клуб. Но в своём клубе нам не понравилось, и мы тронулись дальше, в клуб соседней деревни. Машина была грузовая, самосвал, и всем пассажирам пришлось ехать в кабине, а их оказалось восемь человек. Нас было трое друзей, а остальные — девушки. Мне досталось место около двери кабины, и я всё время держал ручку, чтобы дверь не открылась и мы все не выпали из кабины. А тут, как назло, на дорогу выскочил тушканчик, и водитель погнался за ним, не разбирая дороги, с огромной скоростью. Из-за того, что у меня на коленях сидели девушки, дорога мне была видна плохо. Но даже то, что я видел, приводило меня в ужас. Мы ехали то на четырёх колёсах, то на двух левых, то на двух правых, то вновь на всех четырёх. Я вцепился в дверь кабины обеими руками, чтобы она не распахнулась. Наконец всё закончилось. На кабину будто кто-то резко вылил бочку воды. Послышался не сильный удар, а какое-то шипение и торможение. Оказалось, водитель не успел резко повернуть за зайцем, и машина въехала в небольшой стог соломы, разметав его. Дальше поехали значительно медленнее. Но на этом наши приключения не закончились. Вместе с нами, только на другой машине, отдыхали в клубе военнослужащие запаса, призванные на уборку урожая и прикомандированные в бабушкин колхоз. От них я и узнал, что машина, на которой мы приехали и на которой Геннадий повёз свою знакомую к её дому, стоит под мостом. Я пошёл туда, чтобы убедиться в этом и чем-то помочь.
Там был небольшой ручей, через который имелся мостик только для пешеходов и перегона домашнего скота. Вот через этот мостик и хотел проехать мой товарищ на грузовой машине. Передние колёса через мостик прошли, и левое заднее тоже, а вот правое заднее прошло мимо. От этого машина сильно накренилась на правую сторону и не перевернулась только благодаря тросу машины «партизан». Делать было нечего, помощи ночью ждать было неоткуда, и все стали укладываться спать.
  Я с другом — в кабине его машины, остальные — в кабине и в кузове другой. Помню, машина так была наклонена на один бок, что, когда я забирался выше и засыпал, то сползал по сиденью вниз к Геннадию, который спал у другой двери и в это время просыпался. Так пришлось повторять несколько раз за всю ночь. Хорошо, что летом они такие короткие. Проснулся я от того, что кто-то раскачивает машину из стороны в сторону. Посмотрел в стекло кабины и вижу: овцы прошли под трос, а вот домашние коровы и бык пытаются преодолеть его через верх.
  Было воскресное летнее утро — такое, какое бывает только в сельской местности; в городе такой прелести не увидишь никогда. Надо было искать трактор, машина уже нам ничем не помогала. Мы по два-три человека разбрелись по всей деревне в поисках трактора. Помню, идём по улице и видим: у одного дома стоит гусеничный трактор, а рядом его хозяин нехотя, с тяжёлого похмелья, переворачивает сено в рядках для просушки. Подходим, просим помочь — получаем отказ. Хозяин трактора мотивирует это тем, что жена приказала ему переворачивать сено, а у самого руки трясутся с похмелья, и эта работа ему не в радость. А у нас со дня рождения в машине осталась бутылка красного вина — предлагаем ему. Он от радости даже подпрыгнул. Не спрашивая разрешения у сварливой жены, завёл свой трактор, прицепил трос и помчался к нашей машине, обогнав нас на полпути. Когда мы подошли к мостику, машина наша была уже на проезжей части, а тракторист из горлышка принимал прохладу красного вина и поднимал себе настроение.
  С этим же другом и на его же машине я побывал ещё в нескольких переделках. Помню, однажды летом приехал он в деревню, и мы решили привезти на деревенский пляж песка. Но в бабушкиной деревне песчаного карьера не было, а он был только в соседней деревне. Там, в карьере, и трактор для погрузки работал. Я в пляжном костюме поехал с ним за песком: думал, за час обернёмся. Уже и очередь наша подошла, и тракторист оказался знакомым, но не тут-то было. Песчаный карьер находился у подножия Крутой горы (она так и называется), с крутым дорожным спуском.
  Как раз в это же самое время по нему спускался колёсный трактор с прицепом, нагруженным строительным лесом. Тормоза у прицепа не выдержали, и он всей своей массой въехал во впереди идущий трактор, перевернув его вместе с трактористом. Когда мы подбежали, то увидели, что прицеп с лесом лежал вверх колёсами впереди трактора. Трактор не заглох, и мотор вовсю работал. Кабины тракториста не было — её снесло прицепом, а на полу трактора лежал и тяжело дышал тракторист. Других машин не было, и Геннадий, сгрузив песок со своей машины, повёз тракториста, уложенного нами в кабину его машины, в городскую больницу. А я в пляжном костюме, пугая проезжающих, стал дожидаться попутного транспорта, чтобы добраться до бабушкиной деревеньки, до которой было километров десять.
Через какое-то время тракторист, выписавшись из больницы, разыскал своего спасителя и навестил моего друга с большой благодарностью.
  Другой случай почти похож на первый, только в этот раз был не тракторист, а знакомый мотоциклист. Он, пьяный, упал со своего мотоцикла. Травма была меньше — оторвалась и чудом держалась одна часть ноздри. Но это было ночью в чужой деревне, и пострадавшего пришлось вести в город мне вместе с шофёром. Сейчас последний случай вспоминаю со смехом. Возможно, потому что всё закончилось хорошо, возможно, это был хорошо знакомый чудак из деревни, возможно, потому, что мы по очереди держали кусочек его надорванного носа. А скорее всего — за всё вместе.
  Однажды меня, курсанта военного училища, отпустили на каникулы в сентябре. Иногда сентябрь в наших краях бывает тёплым, а бывает и очень холодным. На этот раз он выдался очень холодным. Через неделю отдыха дома Геннадий предложил поехать в Москву — посмотреть, что-то купить. У него там жила и работала хорошая знакомая, на которую он имел определённые виды. Делать мне дома было особо нечего, и я согласился. Взяли билеты, а до отъезда оставалось дня два, когда Гена решил покрасить свои не в меру рыжие усы. Пошёл в парикмахерскую, и там ему их покрасили — вместе с кожей на верхней губе. Краска, естественно, была контрабандная, как в «Двенадцати стульях», только что изготовлена на Малой Арнаутской в Одессе и доставлена для «своих людей».
  Когда над его покрашенной губой стали смеяться, он начал её оттирать. Но делал это так часто и с таким усердием, что губа стала опухать. И так опухла, что был момент, когда наша поездка в Москву стояла под сомнением. С большим трудом удалось его отговорить: какие только аргументы ни приходилось приводить, чтобы убедить его поехать! С трудом, но мне это удалось, и мы поехали. Думали, что и в Москве будет так же просто, как у нас, в провинции. Но не тут-то было. Хождение по мукам началось с гостиницы. Объехав половину города, мы нигде не могли остановиться на ночлег. Последним нашим пристанищем оказалась гостиница «Колос», в которой останавливались работники сельского хозяйства и которая являлась последней надеждой приезжающих в город на два-три дня. Но и там нам не повезло: свободных мест не оказалось. На нашу удачу — или неудачу — рядом с администратором оказался житель Москвы, который принимал к себе на постой. Он нас подобрал и поселил у себя в двухкомнатной квартире недалеко от Останкина. Деньги взял вперёд за три дня. Разместил нас в одной из комнат, в другой оставался сам. По обстановке в квартире и одежде хозяина можно было судить: он злоупотребляет спиртными напитками. Так оно и оказалось. На другой день мы не нашли ключей от его квартиры в почтовом ящике, где он должен был оставить их нам, как договаривались ранее. Прождав хозяина часа два у подъезда, мы не знали, что и делать. Стало темнеть, не по сезону похолодало, а идти было некуда, кроме железнодорожного вокзала. Мы уже собрались это сделать, как к нам подошёл мужчина лет за шестьдесят. Поинтересовался, кого мы так долго дожидаемся на улице в такую погоду. Мы рассказали ему всё как было. Он сказал, что является соседом по подъезду нашего сдатчика квартиры и что мы не первые квартиранты, которых тот обманывает. После небольшой беседы он пригласил нас поселиться у него и погостить бесплатно оставшиеся два дня. Мы согласились. И сейчас, когда прошло столько времени, скажу: мы не пожалели. Мир не без добрых людей. Хозяин отвёл нам одну из комнат. По утрам готовил нам глазунью и заваривал чай. У нас с собой оказался сушёный карп — скорее, его половина: остальное мы с другом уже съели. Так вот из этой рыбы он умудрился сварить уху, которую мы все втроём с большим аппетитом и съели. Эти два дня пребывания у него в гостях пролетели незаметно. Он посоветовал нам, поскольку мы по городу ездили только на такси, садиться не в грузопассажирское, которое стоило двадцать копеек за посадку, а в пассажирское — десять копеек за посадку. Таким образом мы с другом объездили половину Москвы. А жили мы в районе ВДНХ, посещали и ВДНХ, и «Мосфильм», и телецентр «Останкино». Особенно мне понравился вид с Останкинской телевизионной вышки и пруд около телецентра. И потом, когда я уже учился в военных академиях, проходя по этим местам, я всегда вспоминал счастливые дни, проведённые в нашей столице с другом.
  Заговорил про академию — и вспомнил такой случай. Было это зимой, у меня были зимние каникулы, и я с семьёй приехал к своим родителям. По случаю приезда Гена протопил свою русскую баню и пригласил меня. Я взял своего сына, которому было пять лет, и поехал. Когда собрались уже идти в парилку, мой сын Сергей тоже попросился с нами. Но на улице была зима, и домой по такой погоде нам пришлось бы добираться к моим родителям через весь город на общественном транспорте — я не мог решиться на это купание его вместе с нами, чтобы он не простудился и не заболел. Как мы его только ни отговаривали, что только ни предлагали! Пришлось согласиться с посещением бани дяди Гены в другой раз, когда погода будет теплее.
Много времени прошло с тех событий. Я написал свои воспоминания — мемуары, как их называют, — в которых описал запомнившиеся мгновения из собственной жизни и жизни товарищей, с которыми сводила меня судьба в ту пору. После публикации этого повествования мне приснился сон, в котором звука не было, а были одни жестикуляции: товарищ выражал своё негодование по поводу разглашения его тайн — особенно перед нашими общими знакомыми, а ещё конкретнее — перед девушками и женщинами. Проснувшись, я проговорил в пространство комнаты: это воспоминание прежде всего посвящено ему и другим нашим товарищам, которые окружали нас в ту юношескую пору. Если не я расскажу о нём забавные истории, памятные всем, кто его знал, то этого не сделает никто другой — и он останется в забвении, как многие другие, а этого допустить нельзя. Ведь мы же друзья. Пусть он за это на меня не обижается. Через какое-то время вижу другой сон: мы с Геной едем на его ЗиЛ-130, сидим в кабине, ведём весёлую беседу и смеёмся. Проснувшись, я понял, что он меня простил за этот поступок. Вечная память ему и другим добрым людям, с кем меня свела судьба.
  Сейчас, когда многих из той компании уже нет на свете, я всё чаще ловлю себя на мысли, что память — это единственное, чем мы можем поделиться с теми, кто остался, и с теми, кто придёт после. Прошлое не хранится само по себе, как вещь в сундуке: если о нём не рассказать, оно истончается, покрывается пылью и в конце концов пропадает совсем. И потому я не жалею, что записал ту ночь, хоть она и стоила мне нескольких дней неловкости. Пусть эти страницы будут не укором и не сплетней, а просто свидетельством: были на свете такие люди, такие ночи и такие дороги, и всё это имело смысл. Спасибо нашей памяти, что существует, пока мы живы.